Там он увидел десятки паровозов, пышущих паром и угольным дымом. Сотни солдат в пилотках «фельдмютце» (которые впоследствии западные коллекционеры окрестили М34 или М35) готовились к погрузке в вагоны. Между вагонами для людей находились платформы с военной техникой. У каждого солдата за спиной — винтовка Mauser 98k. А на самой посадочной платформе, как говорится в таких случаях, «яблоку негде упасть». Сотни вещмешков, ребристых газбаков, к ним прикреплены кожаные плоские мешочки с противоипритной накидкой, чемоданы, свёртки и даже портфели с коробками, перевязанные верёвками, — всё это колыхалось в серо-зелёных волнах сукна цвета «фельдграу». Между ними мелькали редкие чёрные островки, устаревшей и почти вышедшей из употребления, эсэсовской формы, поблёскивали тусклым светом кокарды с «мёртвой головой». В воздухе стоял стойкий запах гуталина, смешанный с горьковатым ароматом дешёвых жировых средств для чистки солдатской обуви.
Солдаты курили, шутили и громко смеялись. Наверное, они предвкушали лёгкую победу над Советской Россией. Константин, не в силах больше терпеть охватившее его нервное напряжение, зашёл в привокзальное кафе, сел за стол и закрыл лицо руками.
«Надо научиться абстрагироваться от всего этого… Но как? Чёрт возьми, как этому научиться, если всюду эта свастика, фашистские орлы, а я с детства впитал ненависть ко всему этому!» — подумал он и пояснил сам себе: «Так же, как относился ко всему этому профессиональный разведчик… Например, Штирлиц…»
Константин внутренне рассмеялся.
«Какой нафиг Штирлиц!» — но тут же одернул себя: «Лебедев, пойми, вымышленный он или нет, в любом случае это лучший пример для тебя. Другого примера у тебя нет».
Он пришёл в себя, когда кто-то рядом произнёс:
— Herr, geht es Ihnen gut?
— Что вы сказали? — Лебедев поднял голову.
— С вами всё в порядке? Вам помощь не нужна?
— Благодарю, всё хорошо.
Константин встал и хотел уйти, но собеседник улыбнулся и, легонько тронув его за локоть, спросил:
— Я могу угостить вас рюмочкой шнапса и парой брауншвейгских колбасок?
— Да, почему бы и нет, — неопределённо ответил Константин.
— Гюнтер Штайн, — представился его собеседник, глядя ему прямо в глаза.
— Франц Тулле.
— Я заметил, что ваши руки обожжены. Прошу прощения за свою навязчивость… Восточный фронт?
— Нет. Я попал под недавнюю бомбёжку, едва остался жив.
— Весьма, весьма прискорбно, — сказал Гюнтер. — А мой сын недавно погиб на Восточном фронте.
Лебедев не знал, как поступить. Сочувствовать? Радоваться? Он просто промолчал.
— Да, получили «Todesnachricht» — письмо-извещение о смерти. Я запомнил его наизусть: «Уважаемые господин и госпожа Штайн. С глубоким сожалением я сообщаю вам о том, что ваш сын, ефрейтор Юлиус Штайн, пал смертью храбрых в бою за Родину и Фюрера 14 сентября 1941 года. Его смерть является тяжёлой утратой для нашего подразделения. Он служил с невероятной отвагой и преданностью, став примером для своих товарищей. Ваша семья может гордиться его заслугами и мужеством, проявленными на поле боя. Обстоятельства его гибели облегчают наше сердце: он ушёл внезапно, исполняя свой долг перед своими товарищами и Родиной. Мы чтим его память и уверены, что его вклад в нашу общую борьбу не будет забыт. Пожалуйста, примите мои искренние соболезнования в это тяжёлое время. Наши мысли и молитвы с вами и вашей семьёй».
Он поднял рюмку шнапса и медленно пригубил её.
— Но я не чувствую гордости… Всё, что я хочу, — это чтобы вернули моего Юлиуса. Его последним местом упокоения является кладбище где-то под Смоленском, где с честью похоронены многие героические воины.
Гюнтер помолчал пару минут:
— Я провожал его прямо с этого вокзала. И теперь часто прихожу сюда, сижу и жду, словно сейчас подойдёт поезд и с подножки вагона спрыгнет мой смеющийся Юлиус.
Он ещё немного помолчал.
— Я инженер, занимаюсь обслуживанием локомотивов. Люблю их с детства. Сейчас они для меня — единственная отдушина.
Он поставил на столик рюмку и спросил:
— А вы чем занимаетесь?
— Я учёный.
— Учёный? — переспросил Гюнтер.
— Я гауптштурмфюрер СС, занимаюсь исследованиями.
Гюнтер мгновенно изменился, превратившись из человека, ищущего сострадания, в образ немца, излучающего несгибаемую арийскую волю и всецело преданного делу Фюрера.
— Хайль Гитлер! — Он поднял правую руку, демонстрируя одним жестом верность нацистской идеологии, преданность национал-социалистической партии и выражая лояльность Гитлеру.
Потом он немного, как бы между делом, распахнул пальто и продемонстрировал небольшой круглый значок со свастикой на лацкане пиджака.
«Ну вот, бл*ть, и все страдания», — разочарованно вздохнул про себя Константин Лебедев, забыв в ответ вскинуть руку в ответном «нацистском салюте».
На прощание Гюнтер Штайн повторил Лебедеву ещё раз фразу:
— Я люблю локомотивы с детства.
И при этом внимательно посмотрел ему в глаза. Лебедев учтиво кивнул, развернулся и ушёл.