— Почему же, был. И сейчас есть в России. И во Франции, и в Америке. Антисемитизм — это когда на улице ни с того, ни с сего к тебе подходят и дают в рожу по подозрению, что ты еврей. А дележ привилегий — это не антисемитизм, это такая игра, типа шахмат. Некрасов, вы играете в шахматы?
— Терпеть не могу, — откликнулся Некрасов машинально, продолжая думать о своем.
— Задумчивый вы какой… Да, ну так вот. Если бы меня не взяли, скажем, петь в опере партию Зигфрида, то я бы знал, почему. Я не похож на Зигфрида. Еврей, поющий Зигфрида, это, знаете ли…
— Был такой, очень знаменитый, — подала голос Аделина. — Зигфрид Йерусалем.
Пушкин засмеялся, остальные, кроме Марианны, улыбнулись — а Марианна не поняла комичности высказывания — слишком увлечена была разговором с Пушкиным.
— Его действительно звали Зигфрид, такое имя, — пояснила Аделина.
— И он пел Зигфрида? — спросил Пушкин.
— С большим успехом.
— Хмм… Он ярко выраженный семит?
— Не очень ярко.
— Ага. Блондин?
— Да.
— Стройный?
— Да.
Пушкин развел руками и склонил голову влево, как бы говоря, «что и требовалось доказать».
— Вообще-то это свинство, — добавил он. — Какая-то извращенная провинциальность. Сколько у меня знакомых — треплемся все время на разные темы, и хоть бы что. Но как только я встречаюсь с людьми, имеющими степень, разговор сразу переключается на евреев. При этом все считают — взрослые люди — что я выступаю в роли представителя данной этнической группы. Недавно я был в Англии — за свой счет ездил, учтите!.. — он с комическим выражением лица поднял вверх указательный палец. Все улыбнулись, даже Марианна. Ей вообще ужасно нравился этот человек. — Встречался там с разными… э… коллегами… Кстати, английские биохимики почему-то не желают гладить рубашки, вечно в мятых рубашках… такой вот интересный аспект… Да, так вот, меня там все спрашивали о России с таким видом, будто я главный ее представитель и все о ней, России, знаю. Примитив, дамы и господа. Кстати, Кудрявцев это отметил в одном из своих эссе. И слегка ошибся, надобно сказать! К примеру, он пишет, что всех русских за границей считают поклонниками Толстого и Достоевского, и это, по Кудрявцеву, есть крест, который русские осуждены нести через века. Но это не так. Просто у людей есть привычка ради собственного спокойствия запихивать всех знакомых в категории. И нет на свете любителя, скажем, музыки Шопена, которого хотя бы один раз не спросили, не полька ли его мама. И при появлении в обществе француза все нефранцузские мужья сразу начинают одергивать своих жен. А про американцев думают, что они тупые и не разбираются в вине.
— Я тупой, но в вине я разбираюсь, — сообщил Милн.
— Я об этом и говорю! — закивал Пушкин. — Ну да ладно. Иду я давеча с одной дамой…
На Аделину обаяние Пушкина не действовало никак. Она с нетерпением ждала, когда же наконец лишние уедут в студию. Некрасов посмотрел на часы.
— Лев, у нас есть часа два, — сказал он. — Надо бы кое-что обсудить. По поводу сегодняшнего вечера.
— Не вдруг, — откликнулся Пушкин. — Сперва мне нужно подремать. Пойду к себе в номер, пострадаю там на сон грядущий от антисемитизма, да и вздремну. А вы меня разбудите через час. Я на втором этаже, в Два Вэ. У меня за стеной все время ебутся, звучно так. Приятно — всюду жизнь. По-моему персонал.
Щедрин и Рылеев, положив автоматы на ковер номера, забавлялись игрой в техасский холдем — одну из клубных разновидностей покера. Щедрин ждал прихода «трех одного вида», в то время как Рылеев, азартный по натуре, лелеял намечающийся «полный дом». Сделали ставки. Щедрин поменял одну карту, а Рылеев две. Повысили ставку, и еще повысили.
— А я вот не люблю всего этого либерализма, — продолжил Рылеев начатую ранее мысль. — Парады гомиков, и все такое. Сперва гомики, потом муслики тоже парад устроят. Вижу твои пять, набавляю еще три.
Щедрин слегка покраснел, но в свете полевого фонаря, освещавшего в основном стол, перемены в его лице остались незамеченными партнером.
— Вижу твои три… — сообщил он. — И вот еще десять. Нет, двадцать.
— Ну, знаешь ли…
— Нет, видишь…
Оба замолчали одновременно. Из коридора отчетливо донеслось:
— Бррам-бам-бам, бррам-бам-бам… бам! — баритонально, а затем очень чистое, очень сильное меццо вывело на одной ноте:
— Я пришла к тебе против воли. Но мне велено исполнить твою просьбу. Спаси Лизу, женись на ней.
Все стихло.
— Какую Лизу? — шепотом спросил Рылеев. — Твою гёрлфренд зовут Лиза?
— У меня нет гёрлфренд, — растерянным шепотом отозвался Щедрин.
В коридоре снова запели:
— Бррам-бам-бам, бррам-бам-бам… бам!
И однонотным контрапунктом пошло опять меццо:
— И три карты… три карты… три карты…
И снова стихло, уже окончательно. Некоторое время Щедрин и Рылеев смотрели друг на друга.
— Ебаный в рот, — сказал Щедрин, поднимая автомат с пола и бесшумно поднимаясь на ноги.
Рылеев сделал тоже самое.
— Надо посмотреть, — сказал он вполголоса, а потом вдруг крикнул, оглушив и напугав Щедрина, — Кто там?!! Эй!!
