Василий Михайлович Долгоруков-Крымский стоял на вершине Карантинного мыса в Керчи, кутаясь в свой широкий офицерский плащ. Несмотря на еще теплый, но уже ощутимо осенний ветер, дувший с моря, было промозгло. В центральной России уже прошли первые снегопады, а в Крыму пока льет и льет дождь. Виды здесь открывались дикие, почти первозданные, далекие от привычного великолепия столичных или даже малороссийских резиденций. С одной стороны — безбрежная свинцово-серая гладь Черного моря, сливающаяся на горизонте с таким же свинцовым небом. С другой — узкий пролив, ведущий в Азовское море, на том берегу которого смутно виднелись таманские берега и дикие, иссушенные степные просторы.
Он прибыл сюда всего три дня назад, получив приказ временно принять главное начальство над всеми сухопутными и морскими силами в Крыму и на Кубани. Приказ этот исходил из Москвы. От той Москвы. От того Правительства. Осознание этого до сих пор казалось абсурдом. Румянцев, светлейший князь, победитель турок, его бывший соратник на долгой войне — присягнул. Он, Долгоруков-Крымский, князь старинного рода, тоже присягнул. После ошеломляющей вести о гибели императрицы, после первых, сбивчивых и противоречивых донесений из Петербурга, после того, как стало ясно, что Румянцев не только не разбит, но и заключил мир, и признал… признал Петра Федоровича.
Василий Михайлович вздохнул. Здесь, на краю земли, казалось, жизнь текла своим чередом. Солдаты гарнизона, морские офицеры на берегу, местные жители, смутно понимающие, что происходит где-то там, в сердце России. Они ждали приказов, ждали ясности. А ясность была только в одном: прежней России, с ее Екатериной, с ее Сенатом, с ее Паниными и Чернышевыми — больше нет. Есть другая. С другим царем-самозванцем, с другими правилами и манифестами, с другими, порой совершенно невероятными, людьми у власти.
Его раздумья прервал адъютант, молодой офицер с испуганным лицом.
— Ваше сиятельство… простите… там… фрегат прибыл. Подходит к рейду.
Долгоруков повернулся к морю. Вдалеке, медленно рассекая волны, действительно шло парусное судно. Фрегат. Разглядеть подзорную трубу было еще трудно, но силуэт был знакомым. Русский фрегат.
— Русский? Не турецкий? — все же решил уточнить.
— Никак нет, сиятельство! Наш. Флаг Святого Андрея.
Вскоре стало видно и имя на борту — «Святой Николай». И флаг… да, Андреевский.
На палубе столпились люди. Фрегат подошел ближе, спустил якорь. От борта отвалил командирский катер.
— Капитан фрегата просит дозволения на высадку, ваше сиятельство. И… с ним вице-адмирал. Сенявин. Его вымпел.
Долгоруков нахмурился. Сенявин? Алексей Наумович? Старый морской волк, один из немногих, кто остался на Черном море после того, как бОльшая часть всего российского флота была переброшена с Балтики в Средиземное море во время последней войны. Фрегат не «черноморец», а как раз из тех эскадр, которые под командой вице-адмирала Елманова. А Сенявин… он, кажется, собрался зимовать со своей Донской и Азовской флотилией где-то… под Очаковом? В Балаклаве? Или на Босфоре с одним из своих кораблей?
— Дозволяю. И велите проводить контр-адмирала сюда, на мыс. Я его здесь приму. И поставьте временную ставку. Стол, стулья… И чаю бы. С коньяком. Хоть и не по уставу, но замерз я.
Адъютант кивнул, побежал отдавать распоряжения. Вскоре на мысу, у невысокой сторожевой башни, появился походный стол, накрытый поспешно брошенной скатертью, два складных стула и дымящийся самовар. Долгоруков подошел к столу, налил себе чаю, плеснул коньяка из бутылки. Приезд Сенявина был неожиданным. Что могло его привести сюда, да еще и на не своем фрегате, в такое время? И что за груз на борту? Лица моряков на палубе корабля казались чересчур скорбными.
Вскоре по склону мыса поднялись люди с катера. Впереди, тяжело ступая, шел контр-адмирал Сенявин. Мундир его был в складках, словно он долго ночевал в нем в тесной каюте. Лицо осунувшееся, глаза покрасневшие, на лбу — испарина, несмотря на прохладу. За ним следовал командир фрегата и несколько офицеров. А чуть поодаль… четверо матросов в строгой одежде, несущих нечто длинное, обернутое темной тканью. У Долгорукова оборвалось сердце. Гроб.
Сенявин подошел, с трудом склонил голову в приветствии.
— Ваше сиятельство… князь… какая неожиданная встреча.
— Примите соболезнования, Алексей Наумович, — Долгоруков кивнул на гроб. — Кто… кто это?
Голос Сенявина дрогнул.
— Елманов. Вице-адмирал Елманов. Михаил Иванович.
Долгоруков снял шляпу, перекрестился. Елманов… Один из старых, заслуженных адмиралов. Что с ним случилось?
— Как… как это произошло? Он был болен?
— Сердце, князь, — Сенявин тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. — Не выдержало. Он… он очень переживал. Вести из имения… страшные. Крестьяне… разграбили всё. Сожгли дом… Зверства… Михаил Иванович принял это слишком близко к сердцу. Говорил… говорил, что жизнь кончена… И вот…
Он махнул рукой в сторону гроба.
— Скончался две недели назад. Завещал… завещал похоронить себя в фамильном склепе.
