Махнул рукой, оркестр заиграл что-то бравурное. Лакеи начали разносить шампанское на подносах. Прием пошел своим чередом. В толпе блистала Августа со свитой, управляла слугами одним взмахом веера. Коротко переговорил с французским послом — тот все витиевато рассыпался в комплиментах, говорил о традиционной дружбе. С английским — осторожный, прощупывает почву, интересуется уральскими приисками. С австрийским — тот лебезит, боится, видно. С остальными по мелочи, общими словами. Все чего-то ждут. Каких-то заявлений. Каких-то перемен в политике.
Я не собирался им ничего важного говорить. Зачем раскрывать свои планы?
Пусть Безбородко отдувается. Ему за это жалованье идет. Весь мне мозг выел, что прошлый раз неладно вышло, надо повторить, успокоить европейские монархии. А как их успокоишь, когда Стокгольм взят, войска готовятся к прыжку на Варшаву? Тут как говорится, даже идиоту все будет ясно. Но умиротворять будем до последнего — об этом я дал отдельные инструкции Безбородко.
Пообщавшись с дипломатами, заметил Агату. Княжна была в черном открытом платье с такими глубоким декольте… Что я просто утонул взглядом в нем. Еще и мушку прилепила на грудь, почти рядом с еле закрытым оборками соском. Платье обтягивает, подчеркивает все изгибы. Возбуждающее до черта. Нет, а такое можно на официальном приеме⁇
— Сейчас же иди за мной! — тихо рыкнул я, кивая в сторону выхода.
Прошел по анфиладе в какой-то из пустых кабинетов, запер дверь. Уже собрался отчитать девушку… Но не смог.
Подхожу. Молча. Хватаю ее за руку, подтягиваю к себе. От нее пахнет сиренью. Свежестью. Не пудрой или духами, как от придворных дам.
Надоела эта мишура. Надоели эти разговоры пустые. Надоела эта вечная игра. Хочется… простоты. Животности.
Агата дрожит. Я обхватываю ее, прижимаю к себе. Чувствую ее тело сквозь тонкую ткань платья.
Руки сами скользят по ее спине, вниз. Попка упругая.
— Юбки…
Она послушно приподнимает подол. Кружево шуршит.
Быстро. Поднимаю пакет из нескольких юбок еще выше. Агата прикрывает глаза.
Здесь, в этом золотом склепе, среди всей этой мертвой красоты, я наконец чувствую себя живым. Настоящим. Разворачиваю девушку к себе спиной, наклоняю над столом.
Всего несколько минут. Быстро. Напряжение, что копилось весь день, всю неделю, что висело тяжестью власти, ответственности, риска… уходит. С потом, с криком, с забытьем.
Опускаю юбки, зажатые в кулаке. Агата распремляется, стоит, тяжело дыша. Потом начинает поправлять волосы. Красивая. С покорными глазами. Чертенята ушли, можно сказать, с криком сбежали.
— Ты наказана! Изволь одеваться соответственно обстоятельствам. У нас тут сегодня не древнегреческий пир Афродиты.
— Да, мой господин!– Агата приседает в книксене
Ведь издевается! Чую, что внутри смеется надо мной. Ну ладно, пора возвращаться обратно на прием. Все эмоции — прочь. Я снова царь. Снова камень и кремень.
Открываю дверь. Выхожу в анфиладу. Иду по ней, быстрым шагом. Надо возвращаться на прием. Дела.
И тут меня перехватывает Августа. Стоит у дверей Тронного зала. Бледная, как полотно. Глаза красные, в них слезы. Дрожит вся.
— Петя! О, Петя!
— Что случилось? — резко останавливаюсь. Такой ее не видел давно. Смертельно напугана.
— Курьер… Прискакал курьер из Берлина…
Сердце екнуло. Берлин?
— Что? Говори же!
— Фридрих… Он… Он казнил Волкова! Повесил как шпиона. И за своего генерала.
Слова бьют, как кулаком под дых. Волков? Мой посол? Казнил? Фридрих? Этот сукин сын⁈
Кровь приливает к голове. В глазах темнеет. Весь мир сужается до одной точки — наглости, жестокости, оскорбления. Мой посол! Мой представитель! Казнен⁈
Варшавские дела, говорите? А как насчет берлинских⁈ Этот старый лис, этот ублюдок в треуголке, осмелился⁈ Это же плевок! Плевок мне в лицо! России!
Я взрываюсь. Не могу сдержаться. Ярость, чистая, незамутненная, обжигает изнутри.
Вижу рядом с собой какой-то столик. На нем — вазы. Китайские. Голубое с белым. Наверное, бесценные.
Сношу столик ногой. Вазы летят на пол. Разбиваются с хрустальным звоном. Осколки разлетаются по паркету.
— Ах ты ж… прусская тварь! Казнить⁈ Моего человека⁈
Подбегаю к другой вазе, побольше. Эпохи Мин, наверное, хрен ее знает. Бью по ней, сталкивая с постамента. Грохот. Еще одна.
Лакеи, что стояли неподалеку, в ужасе шарахаются. Один, старый какой-то, седой, в ливрее, стоит у дверей и смотрит на это побоище, как на конец света. Глаза стеклянные. Закачался и медленно, как подкошенный, падает в обморок. Мешок с костями.
— Слабаки! — рычу сквозь зубы. — Дохлятина! Уберите его! Уволить! Нам тут слабаки не нужны!
Августа стоит в стороне, прижав руки к груди, почти плачет.
— Петя… что теперь делать? Прием… Там же прусский посланник! Он ничего не знает! Выгонять его? Скандал…
Скандал? Я замираю. Скандал…
Лицо мое, только что искаженное яростью, растягивается в жуткой улыбке.
— Скандал? Ах, Августа, дорогая моя… Это же отлично! Почиталина сюда! И охрану.
Прибегает секретарь, получает от меня срочное задание, бежит выполнять. Сзади выстраиваются казаки из конвоя.
