По дороге наступаю на осколки вазы. Не замечаю. Ярость еще кипит, но она уже под контролем. Превратилась в холодную решимость.
Перед входом в Тронный зал слышу музыку — оркестр играет что-то итальянское.
Вхожу, быстро иду к возвышению. Машу рукой оркестру. Те перестают играть. Ищу взглядом графа фон дер Гольца. Высокий, сухой, как палка. Лицо бледное, нос острый. Весь какой-то накрахмаленный, в белом парике с косой, в голубом мундире с серебряным шитьем. Стоит прямо, смотрит на меня с едва скрываемым презрением. Ах ты ж, прусский таракан!
Стоит тишина. Тревожная, звенящая.
Народ толпится внизу. Лица — тревожные, недоуменные. Голос мой разносится по гигантскому залу, отражается от расписных потолков.
— Слушайте все! Князья, графы, послы держав иностранных! Слушайте и запоминайте! Только что пришла весть! Весть страшная! О злодейском убийстве!
Пауза. Напряжение нарастает.
— Мой посол! Посол Российской империи в Берлине! Господин Волков! Казнен!
По залу проносится приглушенный крик. Шепот. Глаза расширяются.
— Казнен! По приказу Фридриха, так называемого короля Прусского!
Снова общий вздох. Это уже скандал. Невероятный.
— Сим объявляю: Фридрих! Ты! Ты осмелился поднять руку на моего посла! На представителя моей державы! Ты! И династия твоя! Которая позволяет такое! Не должна существовать!
Чеканю каждое слово.
В зале шум. Переполох. Послы переговариваются на разных языках.
— Стража! — рычу я. — Схватить графа фон дер Гольца!
Двое охранников решительно направляются к группе немецких дипломатов.
Фон дер Гольц, кажется, наконец понимает. Лицо его искажается ужасом. Он что-то кричит по-немецки, отступает назад, пытается спрятаться за другими послами. Те шарахаются от него, как от прокаженного.
Охрана хватает его, валит на пол. Посол кричит, вырывается. Схватка. Дипломаты в ужасе. Женщины — дамы из свиты, жены послов — визжат. Зал превращается в хаос.
Я достаю из-за пояса кинжал. Подхожу к поваленному послу.
Женщины визжат еще сильнее. Несколько человек в зале, кажется, готовы упасть в обморок. Вот теперь на лицах настоящий, животный ужас.
Присаживаюсь на корточки рядом. Наваливаюсь сверху, прижимая к полу. Один охранник держит его за ноги, другой — за руки и плечи. Посол извивается, мычит.
Нахожу взглядом его накрахмаленную косу. Тонкий хвост из чужих волос, перевязанный черной лентой. Символ дворянства, символ этого старого, прогнившего мира.
Кинжал в руке. Оттягиваю косу. Резкий взмах.
Вжик!
Коса падает на паркет. Фон дер Гольц кричит.
— Заткнуть ему пасть! — приказываю.
Телохранитель ловко вытаскивает платок из-за пояса и, несмотря на сопротивление посла, запихивает его в рот.
Но это еще не все. Это только начало.
Поднимаю его голову, сдернув парик. А фон-то лысоват. Лицо бледное, глаза вытаращены от ужаса. Пот струится по лбу.
Ко мне протискивается Безбородко.
— Ваше величество! — умоляющим голосом говорит он
— Молчи! — затыкаю я его.
Почиталин подбегает. Бледный, но твердый. В руке — плошка с черной тушью и кисть.
Беру кисть. Окунаю в тушь.
— Держите крепче!
На гладком лбу посла, над бровями, пишу. Не торопясь. Крупными буквами. По-немецки.
KRIEG
ВОЙНА!
— Вот, Фридрих! — говорю я, обращаясь скорее к небу, чем к послу. — Вот мой ответ!
Отшвыриваю кисть. Встаю. Отираю руки.
— Выкинуть его! — приказываю охране. — Гнать пинками до самой границы! Пусть донесет своему королю мой привет! И пусть скажет, что война объявлена!
Я лежал в постели, уже успокоившийся, но сон не шел. Перевозбудился. Гонял в голове разные мысли, так или иначе сводящиеся к одной.
Старый Фриц окончательно слетел с катушек — я не мог не прийти к этому выводу, как только получил известие о случившемся в Берлине. Если ты, о Великий, хотел меня впечатлить вопиющей жестокостью, считай, у тебя получилось. А у меня?
Волков шпион… Так я и поверил! Если он и шпионил, так для самого Фридриха. Шешковский меня просветил об обстоятельствах и мотивах, побудивших сенатора присоединиться к моей компании и заявлять всем направо и налево, что я именно тот, у кого он был секретарем. В моем решении отправить Дмитрия Васильевича в Берлин скрывалась приличная порция сарказма.
Фридрих соврамши дважды. За генерала он обиделся, ага… Неслыханная для «галантного века» история — публичная казнь дипломата — это брошенная мне в лицо перчатка, а не ответка за гибель фон Гудериана. Никаких политесов и расшаркиваний. Все по-взрослому, с солдатской прямотой. «Я не признаю тебя монархом и объявляю тебе войну до победного конца. Умрешь ты или я. Без вариантов», — так следует все понимать. Я и понял. И соответствующе ответил.
Почему он так сделал?
Тут как раз варианты возможны. Его не может не пугать растущая сила моей армии. Решил расплющить паровоз, пока он чайник? Ну-ну, думаю ты опоздал, старый грубиян. Хотя… Не пора ли выпускать Суворова? Нужно его в Петербург вызвать и поручить ему корпус, который со временем превратиться в армию «Север». Справиться, поставлю на 1-ю армию, чтобы Подуров смог сконцентрироваться на делах министерских.
