Вдалеке показались пыльные клубы, и вскоре на их фоне вырисовалась конная группа. Впереди, на вороном Победителе, ехал он — Петр Федорович, или тот, кто называл себя этим именем. В простом черном кирасирском мундире, без лишней мишуры, но с той властной уверенностью во взгляде и осанке, которая невольно приковывала внимание. На голове — шапка Мономаха, в одной из рук — простой жестяной рупор. Рядом — его ближайшие сподвижники: Подуров, суровый и немногословный, Овчинников, с лицом стратега, уже, видимо, прикидывающий, как использовать новоприобретенную силу. Немного поодаль — казачий эскорт, сверкающий кривыми саблями, да несколько десятков человек в странных, незнакомых мундирах — то ли егеря, то ли еще какая-то новая конная гвардия самозванца. В возке позади свиты ехал патриарх Платон. Именно ему приписывали успех миротворческой миссии. Именно ему страна была обязана окончанием смуты.
Петр Федорович медленно ехал вдоль застывших полков. Его взгляд, цепкий и внимательный, казалось, проникал в самую душу каждого солдата, каждого офицера. Он останавливался, заговаривал с командирами, которых ему представлял Румянцев.
— Полковник Языков, Орловский пехотный, — Румянцев кивнул на высокого, худощавого офицера с бледным измученным лицом и забинтованными головой и грудью.
— Знаю ваш полк, полковник, — голос у Петра был ровный, без тени высокомерия. — Храбро бились под Белевым. Жаль, не за ту правду. Но доблесть ценю. России такие воины нужны.
Языков лишь молча склонил голову. Что он мог ответить?
Представления шли одно за другим. Закончив объезд, Петр Федорович выехал на небольшое возвышение в центре «покоя». Он поднял рупор, громко в него прокричал:
— Солдаты! Офицеры! Сыны России! — голос его разнесся над затихшим полем. — Горечь и смута терзали нашу землю. Брат шел на брата, и кровь невинная лилась рекой. Но Всевышнему было угодно положить конец этому безумию. Той, что сеяла рознь и держала народ в рабстве, нет более. Царство ее кончилось.
Он обвел взглядом тысячи лиц, обращенных к нему.
— Я, Петр Федорович, волею Божьей и поддержкой народа русского, вернувшийся на престол отцов своих, пришел к вам не как победитель к побежденным. Я пришел к вам как брат к братьям! Ибо все мы — одна семья, одна Россия! Я принес вам не месть, а мир. Не рабство, а свободу! Свободу от крепостной неволи, которая уже отменена моим указом по всей земле Русской! Каждый из вас, кто отдал пять лет службе Отечеству, отныне волен! Пять лет — и домой, к семье, к земле, которая теперь ваша! А кто пожелает остаться, кто чувствует в себе силы и призвание служить дальше — тому дорога открыта! Унтер-офицер, обер-офицер, даже штаб-офицер — вот ваш путь! Доблестью и усердием, а не родовитостью и богатством будете вы пролагать себе дорогу к чинам и славе!
В рядах солдат прошел оживленный ропот. Пять лет… Это было почти невероятно после пожизненной рекрутчины. Да и возможность сделать карьеру офицера… Это многого стоило. Глаза загорелись надеждой.
— Но свобода — это не только право, но и долг! — продолжал Петр, и голос его вновь обрел стальную твердость. — Отечество наше в опасности! С севера грозят шведы, алчущие наших земель. С юга набегают орды ногайские, уводя в полон жен и детей наших! В Крымском ханстве неспокойно. Забыв о распрях, мы должны встать единым щитом на защиту России! И вы, солдаты и офицеры армии графа Румянцева, вы, покрывшие себя славой в битвах с турками, вы нужны России! Ваша доблесть, ваш опыт, ваша верность — все это нужно для грядущих сражений!
Он указал рукой на столы, покрытые красным сукном, где уже лежало Евангелие, стопки бумаг и чернильницы с перьями. Там же стоял патриарх Платон в окружении священников.
— Я не требую от вас присяги мне лично. Я призываю вас присягнуть России! Присягнуть новому порядку, где нет места рабству и произволу! Присягнуть свободе и братству! Те, кто готовы служить новой России — подойдите и подпишите присягу. Бывшие дворяне — подпишите отказные письма. Помните: отныне мы все — одна армия, армия русская, и враг у нас один!
Патриарх отслужил молебен. Войско встало с колена. Началась процедура присягания.
Первым, тяжело ступая, к столу подошел граф Румянцев. Он взялся одной рукой за развернутой знамя 1-й армии, другую положил на Евангелие. Твердым голосом зачитал текст присяги и, не дрогнув, поставил свою подпись на бумаге, лежавшей на столе. Затем, не сказав больше и слова, распустил свою туго заплетенную косу и специальными ножницами, которые уже держал наготове адъютант, состриг ее. Бросил на землю. Этот символический жест — отказ от дворянской привилегии, от старого мира — произвел на всех огромное впечатление.
