Луиджи Фарнезе специально выбрал этот день и гостиницу для ночевки в этом районе, рассчитывая затеряться в толпе и оторваться от возможных шпиков. В Вене все следили друг за другом, а за иностранцам особенно. Прачки, парикмахеры, гулящие девки, профессиональные нищие, камеристки, уличные музыканты и даже солидные коммерсанты — одним словом, все доносили кому следует. Предстоящая иезуиту встреча была слишком важной, чтобы полагаться на волю случая. Вот почему он покинул гостиницу, как только донеслись радостные крики толпы, гудение труб и звон литавров. Завернувшись в темный плащ, отправился к месту, где средней ширины переулок вливался в улицу, по которой двигался «парад быков».
Человек, в котором никто бы не опознал святого отца, не торопясь, но и не ускоряясь, шел туда, откуда уже доносилось тоскливые мычание, крики погонщиков с острыми палками, лай сторожевых собак, улюлюканье публики. Один бык не выдержал этой какофонии. Он выскочил из строя покорно бредущего на заклание скота, ударом широко расставленных кривых рогов откинул в сторону лошадь драгуна и свернул в переулок — прямо навстречу приближающемуся Фарнезе.
Не родился на свет такой бык, который мог бы испугать Луиджи, проведшего полжизни в Испании, видевшего десятки коррид и общавшегося со многими тореадорами. Были в его жизни моменты, когда он делил рабе де торе, рагу из бычьего хвоста побежденного быка, с его победителем, обсуждал тонкости схватки, восхищался «танцем смерти» или, наоборот, осуждал чье-то нечестную игру. Пути члена Общества Иисуса порой неисповедимы.
Случилось так, что на коротком отрезке между быком и человеком не оказалось ни одного укрытия. Фарнезе мог полагаться только на себя. Поэтому он тут же обнажил шпагу и скинул на левую руку свой черный плащ.
Бык начал разбег, выставив вперед рога. Внезапно перед его мордой взвилась черная ткань. Животное не обуяла слепая ярость, оно был лишь испугано и возбуждено. Его вели инстинкты и бойцовский характер. Бык притормозил, попытался поддеть черную ткань рогами, мотнул ими вверх и, следя налившимися кровью глазами за падающим плащом, начал опускать башку.
Фарнезе только этого и ждал. Скользнув в опасной близости от левого рога, он зашел сбоку от быка, дождался, когда бык опустит голову максимально низко, и сильным ударом вонзил двадцативосьмидюймовый клинок с клеймом Толедо между основанием черепа и первым позвонком.
Дескабельо — так назывался этот удар. Им матадоры добивали смертельно раненное животное. Считалось подлым его использовать, если бык мог еще сражаться. Но Луиджи было плевать. Был бы у него пистолет, он воспользовался бы им и выстрелил зверю за ухо. Была только шпага — ею он и устранил препятствие. Играть он намерен не был. Все, как он делал всегда — точный расчет, риск, сведенный до приемлемого, точный удар.
Бык замер, когда сталь вышла из его шеи. Он еще не понял, что проиграл, что он уже мертв. Из его глаза скатилась слеза, ноги задрожали.
Иезуит не стал дожидаться агонии. Быстро спрятав шпагу, накинув плащ на плечо, он двинулся дальше, навстречу скакавшему драгуну с занесенной над головой саблей, бежавшему за ним солдату, радостно оравшему во всю глотку, выставив перед собой штык, поспешавшей следом группе ротозеев, боявшихся пропустить, как будут забивать быка холодным оружием. В этот раз их ждало большое разочарование, и Фарнезе не желал, чтобы все догадались, что виновен в испорченном развлечении. Закутался плотнее в плащ и ввинтился в толпу, продолжающую реветь, свистеть и топать ногами, подзуживая быков на новую попытку.
Иезуит спокойно пробирался все дальше и дальше к концу процессии. Его никто не замечал: все глядели на поток из серых шкур, под которыми перекатывались мощные мускулы, и на качающиеся в воздухе рога, напоминающие острые персидские шамширы. Лишь одна собака что-то почувствовала. Прекратив лаять на мелькавшие бычьи ноги, она подняла голову, оглядела человека, от которого пахло смертью, и, поджав хвост, двинулась дальше. Фарнезе свернул в очередной безлюдный глухой закоулок.
Эта узкая тропа, извивающаяся подобно угрю между сгрудившихся старинных домов, петлявая и не знавшая солнечного света, вывела его к неприметному дому. Такому же мрачному, как и соседние, но еще не пошатнувшемуся под напором безжалостного времени. Крепкая калитка, скрепленная толстыми железными полосами, бесшумно приоткрылась после условленного стука. Безликий мужчина, изображавший привратника, молча посторонился. Он прятал мощные плечи под бесформенной накидкой, но холодный безразличный взгляд его синих глаз выдавал в нем бойца, а не прислугу.
Луиджи кивнул и проследовал во двор.
— Вам направо и по лестнице на второй этаж.
Не удостоив стража врат ответом, иезуит свернул, стал подниматься по высоким каменным ступенькам, вдоль стены, оплетенной багрянеющим виноградом. Осторожно распахнув дверь, он прошел по закрытой галерее второго этажа, спрятанной за окнами из кусочков слюды в свинцовых переплетах.
