— Петрович! — пришлось мне немного вправить ему ума перед отъездом из Москвы. — Очень ты увлекающаяся личность. Разбрасываешься. То часы удивительные, то подъемную кабину мне хочешь в Теремок провести, то в Нижнем канатную дорогу, движимую силой воды, устроить, чтобы ярмарку в Кремль с берега поднять… Вникни, прошу, в главное. Коммуникации для нас важнее всего.
— Уж больно мудрено Ваше величество изволит выражаться, — тяжело вздохнул Кулибин
— Коммуникации — сиречь разные пути. Водные, дорожные…
— Теперь понял.
— Желаешь и другие проекты? Творчество твое ограничивать не имею права. Но и ты меня пойми. Держава сама себя не устроит. Создавай изобретательские конторы по направлениям и следи за их работой. Перфильев тебе финансы выделит — золото с Урала пришло.
— Что самое важное?
— Довести водоход до ума. Ну, чертеж железной дороги изволь мне представить через месяц. С указанием всех размеров. Хорошо бы бюджет.
В общем, дороги, дороги, дороги… Сколько раз я еще вернусь к вам в своих думах? Засыпал я в купеческом доме с тяжелым сердцем. Меня ждали не менее трудные вопросы государственного управления. Питер со всеми его коллегиями, их архивами и сотрудниками. А еще война…
Град Петра встретил меня настороженно. Нет, полки Ожешко и Зарубина бурно приветствовали своего царя, не скупясь на эмоции. Но их не хватило даже на весь Невский. А обыватели попрятались. Лишь редкие кучки горожан пялились с перекрестков улиц на мой кортеж да толпились за плотными шеренгами легионеров, построенных на Дворцовой площади для торжественной встречи и награждения.
Я спешился с Победителя под громкое «Ура!» от казаков. Прошелся вдоль их рядов, раздавая медали «За взятие Петербурга» особо отличившимся. Эти награды были изготовлены на Московском монетном дворе специально для этой церемонии.
У входа в Зимний меня с моими товарищами встречала многочисленная прислуга — лакеи в ливреях, не уступавшим фельмаршальским мундирам, истопники, полотеры, прачки, кухарки в накрахмаленных фартуках и чепцах, гоф-фурьеры, мундшенки-виночерпии, кофешенки, тафельдекери и прочие официанты с мундкохами, камердинеры, горничные… Несколько тысяч — целый полк дворцовой челяди, поголовно обладающей классным чином и не имевшей права переходить на гражданскую службу. И ведь никто не сбежал! Хотя многие тут мягко сказать не бедные. На меня смотрели с нескрываемой тревогой за будущее и со страхом за собственную жизнь. Куда их девать, я придумать пока не мог.
Не только обслуга, но и сам дворец, его интерьеры поразили воображение казаков, бывших мелких дворян и разночинцев, составлявших мою свиту. Им достаточно было очутиться у подножия Парадной лестницы, ведущей на второй этаж к сердцу зимнего Дворца — к Тронному залу. Я поднялся по мраморным ступеням до первого поворота, оглянулся — стоят застывшие, глаза выпучили и не дышат. Словно пришельцы, словно не в Россию попали.
Все иное. Запах другой. Не пыли веков и ладана, как в Кремле, ни печного духа, как дома. А чего-то нового, блестящего, почти бездушного или неживого. Свежие краски, лак, блеск и сияние люстр, мрамор, резьба. Оттого, может, и ощущение было такое — будто вступаешь в театральную декорацию, а не в прежнюю бысть верховной власти. Кремль — он свой, хоть и запущенный, почти порушенный. Дышит стариной, кровью, молитвами. Там чувствуешь себя хозяином земли русской. А тут…
— Чего застыли, как неродные? Айда за мной!
Двинулись по лестнице, по которой обычно поднимались важные послы и знатные гости из стран заморских. Мои орлы — Перфильев, Чумаков, Зарубин и прочие — все эти мужики, что не раз в лицо смерти смотрели, что Кремль брали да Смоленск, что Румянцева под Серпуховом остановили и Каменского под Белевым разгромили, вдруг стушевались. Глаза округлились. Идут, словно по стеклу, боятся наступить лишний раз на мраморную ступеньку.
С грехом пополам добрались до верхней площадки. Глянули сквозь длиннющую анфиладу залов, и снова ступор. Словно увидели бесконечный лабиринт, созданный для того, чтобы потерять простого смертного. Зеркала, огромные, от пола до потолка, множили пространство, теряешься в их блеске, не понимая, где стена, где отражение. Потолки, кажется, уходят в небо, расписанные так, что голова кружится, если долго смотреть. Золото. Везде. Неприкрытое, кричащее. Не только на стенах, в лепнине, на мебели, на дверных ручках, на рамах картин. Оно даже на полу! Наборный паркет, узорчатый, словно тканый ковер, но сделанный из разных пород дерева, инкрустированный, сияющий под сотнями свечей в хрустальных люстрах. Резьба. Дорогущая. Не только по позолоченному липовому дереву, но даже по кости, по перламутру. Инкрустация на мебели, на стенах. Столики, кресла, стулья — каждый предмет, кажется, произведение искусства, на которое потрачено столько труда и умения, что уму непостижимо.
