Попытка Екатерины навести порядок в этом деле была стимулирована ещё и ее прекраснодушными теоретическими рассуждениями о необходимости прослойки свободных просвещённых граждан. Грандиозный Воспитательный дом должен был выращивать и воспитывать это новое сословие от колыбели и до брачного возраста. Часть помещений этой домины предполагалось предоставлять выпускникам для проживания. Но, как я знал из истории, все идеи Екатерины обернулось пшиком, а большая часть помещений всегда стояла пустая. При Наполеоне тут разместились три тысячи раненых, при этом не потеснив воспитанников.
— Протопить весь комплекс мы просто не в состоянии, так что стараемся держаться кучно. В центральном корпусе еще ведутся отделочные работы.
Подтвердил мои мысли доктор, показывая плотно заставленные кроватками комнаты первого этажа корпуса «для мальчиков».
— Да и воду носить высоко, излишний труд. Так что выше второго этажа все помещения пустуют.
— Так, может быть, имеет смысл в меньшем здании располагаться? — спросил Новиков, чувствуя, что эту проблему я возложу на его плечи.
— Может, и имеет, — развел руками доктор, — но это не от меня зависит.
Новиков повернулся ко мне.
— Государь, надо разделять сирот по возрастам и младенчиков содержать ближе к природе, как мне кажется. А тех, что постарше, уже переводить в воспитательные дома для юношей с полноценным обучением.
— Конечно, надо, — согласился я, — тем более что сейчас у нас богатый выбор больших усадеб. Кроме того, вскармливать младенцев следует не коровьим и козьим молоком, а кобыльим или молоком ослиц. Так смертность у вас станет намного меньше.
Насчёт молока я был в курсе из-за проблем старшей дочери. Именно тогда я узнал, что молоко бывает альбуминовое, как у женщин, ослиц и кобылиц, и казеиновое, как у коров и коз. Но употреблять такие термины сейчас не имело смысла. Не поймут.
Доктор, выслушав меня кивнул и ответил:
— Я знаю, что этих животных используют для вскармливания. Но с ослицами и кобылицами получается очень мало и дорого. А мы и коровье-то молоко вынуждены разбавлять.
М-да. Чего удивляться, что смертность высокая.
Я, уже без сотрудников приюта, прогулялся по полупустому зданию, присматриваясь к нему с целью превратить его в правительственное. Во всей Москве второго такого масштабного строения не было, при том, что построены два корпуса из трех. А мне ничто не мешает развить проект ещё сильнее. Добавить еще зданий, огромный актовый зал, библиотеку, архивы. В общем, поселить в этом районе Москвы всю имперскую бюрократию. А самих бюрократов поселить поблизости в казенных доходных домах. Причем сразу задать масштаб и стиль застройки.
При выезде из ворот Воспитательного дома к моему коню кинулась какая то женщина. Казачки охраны тут же своими конями преградили ей путь и вытянули шашки из ножен.
— Царь-батюшка, милости прошу! — закричала женщина.
Я дал знак охране, и они, не спуская настороженных глаз как с женщины, так и с округи, позволили ей подойти.
— Что у тебя случилась, женщина? — спросил я.
— Батюшка-царь, моего ребеночка сожитель мой, от которого я и прижила его, в этот приют продал.
Она рухнула на колени.
— Помоги, царь-батюшка. Не возвращают мне сыночка моего, — завыла она, указывая рукой на ворота сиропитательного дома и размазывая слезы.
Я повернулся к Радищеву.
— Александр Николаевич, в каком смысле продал?
— Государь, по уставу Воспитательного дома всякому, приносящему здорового ребёнка, положено выплачивать два рубля, не спрашивая ничего, кроме имени и того, крещен ли младенец. Вот детей и тащат порой краденых.
— А чего бы не тащить, коли один младенец приносит денег больше, чем на уплату подушной подати надо, — прокомментировал Челищев. — А выживет он или помрет, никого не беспокоит.
Я снова повернулся к женщине.
— А ты его прокормить-то сможешь?
— Прокормлю, батюшка. Вот те крест.
Я повернулся к Радищеву.
— Отведи ее к Кауфману, скажи, я приказал ребенка ей вернуть, и пусть тот уговорит ее кормилицей при доме остаться. Сам тоже посодействуй.
Провожаемый в спину благодарственными воплями женщины, я поехал в Кремль.
Каземат, в котором содержали Григория Орлова, не имел окна и освещался тускло горящей масляной лампой. Это был даже не каземат, а отнорок подземного коридора, перегороженный ржавой решеткой. Настасья Ростоцкая упиралась руками в эту решётку, пока охранник, задрав ей подол, привычно лазил везде руками.
Началось все тогда, во время казни, на площади Мурома. В ней что-то оборвалось, когда она увидела отрубленные ноги Григория Орлова в руках палача. Раскаяние, чувство вины, сострадание затопили ее душу до самого предела. Ведь это она сама дала показания против него. Она сама когда-то желала ему смерти или мук страшнее смерти. И вот все сбылось! Покалеченный мужчина, истязаемый подручными самозванца, стал могильной плитой на её совести.
