Множество церквей и монастырей при этом прекрасны по тону и живописны по композиции. Из трех-четырех современных зданий здание Телеграфа кажется наиболее претенциозным и плохим – плохо прорисованное попурри по деталям, хотя и интересное по композиции. Дом, в котором живут Третьяковы, просто баухаусный академизм. Здание Моссельпрома [53] хорошо как адаптация фабричного стиля к офисному зданию. Есть некоторые неплохие пароходные детали в здании «Известий» [54]. Вечером мы пошли в дом Герцена с Мэри Рид и Даной. Там был Маяковский, но в целом вечеринка была скучно-буржуазной: плохой джаз, мало места для танцев, показной чарльстон, хорошая еда. Перед тем как мы ушли, Пава, который был в отличной форме, зарядил гопак, и кое-кто из тех, что постарше, станцевали бойкий народный танец. Большое облегчение после «Чая вдвоем». Была одна джинсовая рубашка на американского вида молодом человеке, который оказался датчанином.
С О’К⟨аллаган⟩ и Даной в Новодевичий монастырь [55] – к сожалению, церковь была закрыта вместе со всеми важными памятниками и иконами. Но монастырь был прекрасен, вид старой церкви сквозь ворота – просто волшебный. Большинство надгробий – хуже западных. Хорошее у Чехова, а Скрябина мы не видели.
Потом мы предприняли освежающую прогулку на Ленинские горы и назад на автобусе через ⟨…⟩ – маленькую древнюю церковь около китайгородской (Chinese) стены. Священник впустил нас, но было слишком темно, чтобы разглядеть довольно второсортные иконы.
После обеда пошли с О’К⟨аллаган⟩ на «Ревизора» Гоголя (Inspector-General) в Театр Мейерхольда [56] – длинный, утомительный и весьма интересный вечер – с 7:30 до без десяти двенадцать. До спектакля нас провели за сцену, чтобы показать потрясающую машинерию: двойные пересекающиеся круги, на которых дополнительные наклонные сцены-платформы выезжали на сцену. Мы видели осветительную панель в торце театра, на которой сосредоточены все выключатели – вместо обычного разделения осветительских пультов между просцениумом, крыльями и задней стеной. Музей также был очень интересным, там выставлены великолепные макеты всех мейерхольдовских постановок. Мы послали ему свои карточки и получили приглашение на утро следующей среды – репетиция и интервью.
«Ревизор» – комедия о бюрократии в маленьком городке в 1860-х. Мэр и его… и так далее.
Мейерхольд объединил наиболее театральные элементы двух версий – ранней и поздней – пьесы Гоголя. Персонажи резко индивидуализированы, самозванец – фантастическая карикатура на модного молодого человека, который, когда пьян, верит в свою неподражаемую важность. (Жене Мейерхольда – которая играет главную женскую роль – уделяется слишком много внимания.)
Декорации очень интересны. Сцена организована а-ля Джотто, трапециевидная и наклонная, на ней – тщательно смоделированная довольно геометрическая мебель. Некоторые сцены, такие как сцена с чтением письма, были весьма людными – до сорока человек на сцене, так что они едва могли двигаться – по ощущению очень похоже на Роулендсона [57].
В итоге остается чувство потрясающей, обезоруживающей виртуозности и оригинальности постановки, но слишком много эпизодов, экстравагантности и развлечения. Перепады от моментального характерного реализма к шокирующему экспрессионизму очень неприятны. Сама сцена слишком мала и неудобна для визуального комфорта зрителей, не говоря о физическом комфорте актеров. И, в конце концов, как и многие вещи в России, пьеса слишком длинная и ей недостает сосредоточенности. Тем не менее это был самый захватывающий «театр» из всего, что я видел.
В ВОКСе, но обнаружил, что наши паспорта еще не готовы. Им удалось связаться с Эль Лисицким, архитектором и книжным дизайнером (в прошлом живописцем, «проунизм»). Поехали на троллейбусе вдоль реки на площадь Революции, около которой он жил в любопытном доме из необработанных бревен. Нас принимала его очаровательная немецкая жена [58]. Она показывала рисунки ее детей (которые учатся в Германии) и архитектурные проекты своего мужа. Они были потрясающе выполнены, с использованием миллиметровой бумаги, клейкой прозрачной бумаги, лака и прочего для достижения фактурных эффектов. Его чертежи предназначались для амбициозных общественных зданий огромной инженерной сложности – самая откровенно бумажная архитектура из всего, что я видел. Он также показывал много книг и фотографий, некоторые из них весьма изобретательные, напоминающие Мохой-Надя. Я спросил, пишет ли он картины. Он ответил, что он пишет, только когда ему нечем больше заняться, а этого никогда, никогда не бывает. Открытку Гропиуса Лисицкий принял хорошо. Видимо, он в дружеских отношениях с Баухаусом.