— Справедливо, мой адмирал. Только я однажды уже сделал такую надпись. Когда нами еще командовал мичман Тибурж…
Адмирал насупился, раздумывая, как лучше объяснить матросу разницу между боем 20 августа и завтрашним днем, который непременно принесет им победу.
Между тем Пьер Ландорс уже шарил в карманах в поисках неотправленного письма.
— Не нужно, — остановил его Депуант. — Напиши матери что-нибудь ободряющее.
— Я готовлю матушку к тому, чтобы она не очень удивилась, получив следующее письмо, написанное рукой моего товарища, — сказал Пьер, вполне совладав со смущением. — Пусть знает, что сын ее в раю и у него нет времени на такие пустяки, как письма в Нанси.
— Ты шутишь? Это хорошо. — Депуант потрепал Пьера по щеке. — Французы побеждают шутя, а если нужно, то и умирают с шуткой на устах!
Довольный собой, Депуант разгуливал по палубе.
Поднялся ветер. За сетками морщился пустынный залив, словно охваченный волнением перед неизбежным падением порта. Ветер принес с берега жалобный, скулящий звук, похожий не то на визжание ворота, не то на вой зверя…
"Плохо там, на берегу, — подумал адмирал. — Не хотел бы я быть на их месте".
Эскадра спала, но усиленная ночная вахта делала необходимые приготовления к высадке.
Все предвещало успех.
Если бы кто-нибудь заглянул в офицерские казармы вечером 23 августа, он не поверил бы, что на рейде в Авачинской губе все еще стоит неприятельская эскадра. Окна казарменных помещений были открыты, и хотя свет горел только в немногих окнах, отовсюду слышался людской говор, взрывы смеха, песни. Пела гитара под чьей-то умелой рукой.
В комнате братьев Максутовых, у самого изголовья койки Александра, колеблясь, потрескивала свеча, но углы комнаты были освещены слабо. Дмитрий с гитарой в руках сидел на подоконнике, опустив ногу на деревянную скамью. Он напевал вполголоса, пробуя струны и повторяя отдельные фразы песни:
…Долго я звонкие цепи носил,
Душно мне было в горах Акатуя…
Дмитрий не пел, а говорил нараспев, с чувством:
Старый товарищ бежать пособил:
Ожил я, волю ночуя…
— Хорошо! — заметил сидящий на скамье Пастухов.
Александр бросил на пол старый номер "Северной пчелы" и проговорил лениво:
— Новая песня… Откуда?
Дмитрий не ответил. Его мягкий, бархатистый баритон тихо вел рассказ о беглеце… Таясь от горной стражи, беглец долго шел забайкальскими дебрями, переплывал на сосновом бревне реки и стремнины, а на берегу Байкала нашел омулевую бочку и, приспособив вместо паруса рваный армяк, отважно пустился в путь… Поплыл в Россию, а мог бы погулять и тут…
проговорил Дмитрий, стараясь схватить ускользающую мелодию,
Александр громко зевнул. Он потянулся на постели, слышно, как хрустнули суставы.
— Неужели не нравится? — обиделся Дмитрий. — А меня волнует до чрезвычайности. Много поэзии и сильное, натуральное чувство. Скажешь строчку — и, кажется, все оживает вокруг тебя: Байкал, угрюмые горы, парус. Хоть рукой дотронься…
— Зарудный научил? — спросил Александр.
— Зарудный. Он записал ее три года назад у самородного сибирского поэта. Жаль, я запамятовал имя…
— Давыдов, — подсказал Пастухов. — Учитель Дмитрий Давыдов.
— Кажется, Давыдов.
Дмитрий помолчал и сказал задумчиво:
— Нищий учитель, которому недостало средств, чтобы приехать из Троицкосавска в Петербург, в университет, для экзамена на степень кандидата чистой математики, бедняк, — а ведь он и физик, и естествоиспытатель, и первый знаток края, и поэт! Какую песню написал!
— Она достаточно наивна и проста, — примирительно сказал Александр.
Дмитрий подумал об Александре с сожалением. Вот живет среди новых людей, ничем не интересуется, как будто все можно узнать из книг, до всего достичь одними лишь умозаключениями. В первые дни его занимал порт, своеобразие пейзажа, старинные иконы местной церкви. Но и этот минутный интерес миновал, уступив место скептическим разглагольствованиям и ядовитым шуткам.
Двадцатого после боя Александр принужденно, словно по обязанности, поздравил Дмитрия. Холодно принял он и свое назначение на Перешеечную батарею. Никаких признаков радости, никакого подъема. Он исправно посещал батарею, изучил каждую пушку, каждую орудийную платформу — и только.
Дмитрий оборвал песню и обернулся к нему:
— Трудно тебе, должно быть, Александр. Сторонишься жизни, словно люди тебе безразличные. А между тем хочешь возвышаться над всеми.
— Жажду.
— Именно жаждешь. И это совсем не смешно. Люди вокруг понимают тебя.
Александр приподнялся.
— Представь, — продолжал Дмитрий жестко, — многие жалеют тебя.
— Жалеют? — Это заставило Александра сесть на постели. — Люди меня утомляют, — сказал он зло.
