Просто поразительно, что Соня как по волшебству сумела восстановить свой прежний облик. Кто бы мог подумать, что каких-то полчаса назад мы с ней лежали на смятой постели, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, а её очаровательное платье было задрано выше пояса, волосы в беспорядке были размётаны по подушке… Теперь же она сидела такая безукоризненно-аккуратная, с таким серьезным и скромным видом. Лишь глаза её неуловимо изменились, хотя возможно – мне это и почудилось.
Внезапно она протянула руку в белой перчатке и коснулась моего локтя.
– Об одном прошу, – сказала она, – не вспоминай прошлого. Давай начнём всё с чистого листа. Обещаешь?
– Обещаю…
Голубые глаза испытующе метнулись к моему лицу.
– А что ты делал в России, Рудольф?
– Так, занимался журналистикой.
– Какой журналистикой?
Обманывать Соню почему-то не хотелось. К тому же, мы с Соней были в браке, да и никто не поручал мне играть с ней какую-то иную роль. А когда начинаешь без подготовки плести небылицы, можешь сам себя загнать в угол.
Соня нежно держала меня за локоть.
– Ты ведь по-прежнему правительственный агент? – тихо спросила она, не спуская глаз с моего лица.
– Нет, милая моя, – вздохнув, проговорил я. – Разве я похож на страшных и противных шпионов из КГБ? Уехав из Германии, я прекратил всякие связи с подобными заведениями.
Она рассмеялась.
– Ладно, Рудольф, я больше не буду тебя расспрашивать.
Она осеклась, но тут же заговорила:
– Поначалу я думала… тебя подсадили ко мне из некоего отдела федерального налогового управления. Особенно тогда, когда здесь появился твой начальник с туманными разговорами про миссии, борьбу за мир и прочую чепуху.
– Налоги – это не моё хобби, – отрезал я.
Соня нахмурилась и убрала руку.
– Ты так неуклюже увиливаешь, Рудольф, что мне за тебя просто неловко.
– А ты так неуклюже давишь меня, будто тяжёлый танк «Тигр» – А как ты встрепенулся, услышав фамилии Романцова и Глотцера. И ещё… – Она потупила взор. – Извини, но я полна надежд на то, чтобы наш союз опирался на прозрачность отношений. Дело в том…
– В чём? – спросил я, когда она вновь замялась.
– Я не вызываю сотрудников БФФ или криминальной полиции не только из-за того, что мне было так одиноко, но из за страстного женского любопытства.
И тут щёки её по-девичьи запунцевели.
– Ты, конечно, мой экс-муж – тут никаких сомнений быть не может. Но ты не только муж в отставке, ты еще кое-кто.
– Кое– кто – уточните, пожалуйста, фрау Шерманн.
– Трудно сказать. Это особые люди, страшные по своей сути. – Она уже не улыбалась. – Я достаточно навидалась их на своем веку. Мне кажется, что всю жизнь за мной кто-то шпионил. Причём, добрая половина из этих легионеров только и мечтали, как бы подловить меня на чём-нибудь противозаконном. Кроме того, Рудольф, я не могу распознать тебя. Доподлинно. Ты не алчен, не похож на маньяка или шизофреника, но никакой убеждённости у тебя нет и в помине. В толк не возьму, что за игру ты ведёшь?
Чуть помолчав, я спросил:
– Ты любишь свою работу?
– Если честно, я её ненавижу, – призналась Соня. – Но, мой милый, кушать-то хочется. И денег никто не отменял. А тут ещё казус: мужа в немецком понимании у меня нет, нет и детей. Как у нас говорят про чужих детей: они так прелестны, как цветы на чужих балконах.
– Вот и приходится крутиться в роли топ-менеджера, – подсказал я.
– Звучит, конечно же, по-немецки сентиментально, – продолжила она. – В наши дни, если твой лучший друг оказался шпионом или террористом, или еще чем-то в этом роде, то добропорядочному гражданину Германии принято донести на него – таков долг перед обществом, и всем наплевать на дружбу, верность и прочую ерунду… Теперь это называется патриотизмом. Правда, в старые добрые времена за это отдавали жизнь, а теперь это ерунда, пустые слова. А что до семейных уз, так я посещала в девичестве колледж, а потом университет, и всё теперь знаю. Мне прекрасно известно, например, что сын вправе замахнуться на родителей. Причём, неважно, что у него в руках: бейсбольная бита, кухонный нож или что похуже. Просто дитя выпускает пары, освобождается от зажимов и разных комплексов. Такова эта милая крошка, наследник фамилии. Но беда в том, Рудольф, что гражданин из меня фиговый: не ощущаю я никакого долга перед обществом. Она глубоко вздохнула.
– Я хочу сказать, что…
– Ладно, детка, – прервал я. – Я знаю, что ты хочешь сказать.
Она пропустила мои слова мимо ушей.
– Я хочу сказать, что ты, возможно, прекрасный малый и думаешь, что спасаешь страну, но я никогда не стану Иудой! Ни для кого!
– Ваше сообщение принято, – отрапортовал я.
Она немного помолчала.
– Рудольф!
– Что?
– Месяц назад я возвращалась из командировки в Лондон. В берлинском аэропорту во время выдача багажа меня остановили, чтобы перепроверить багаж. Обычно это простая формальность. На сей же раз они словно с цепи сорвались. Чемодан и сумку так обследовали, как будто по сувенирным кусочкам хотели разобрать. Мне даже показалось, что меня заставят раздеться догола, но в последний момент передумали.
– Ну и что?
Соня посмотрела на меня как на сумасшедшего.
