Как ждал смерти Моцарта круг преступников и соучастников, нами фактически уже выяснено. Следы были уничтожены, однако Сальери все-таки признал себя виновным в смерти Моцарта. В 1953 году Игорь Бэлза сообщил, что в 1928 году венский музыковед профессор Гвидо Адлер поделился со своим русским коллегой Борисом Асафьевым тем, что он своими глазами в одном венском церковном архиве видел письменную запись исповеди Сальери, относящуюся к его последнему году жизни. Сальери, видимо, признался в преступлении, а его исповедник нарушил свой обет молчания и даже позволил себе признаться, что «речь шла о медленно действующем яде, который давался Моцарту с большими промежутками». Получает поддержку и наше предположение, что непосредственным убийцей мог быть только Зюсмайр.
На Констанцию же буквально обрушился груз посмертной славы её мужа. Это началось сразу после его смерти.
Из венской газеты «Wiener Zeitung» от 7 декабря 1791 года:
«В ночь с 4 на 5 с. м. здесь скончался императорский и королевский придворный камер-композитор Вольфганг Моцарт. С детства известный всей Европе редкостным своим музыкальным талантом, он удачливейшим развитием от природы унаследованной одаренности и упорнейшим ее применением достиг величайшего мастерства; свидетельство тому – его очаровательные и всем полюбившиеся произведения, заставляющие думать о невосполнимой утрате, постигшей благородное искусство с его смертью».
И эта слава, отбрасывавшая свой отблеск и на Констанцию, разрослась до неимоверных размеров. Констанция жила с Ниссеном без забот, греясь в лучах славы своего первого мужа.
Констанция, имевшая энергичного помощника в лице аббата, профессора теологии Максимилиана Штадлера (1748–1833), относилась теперь к тому известному, долго живущему типу вдов великих людей искусства, который можно представить, как некую смесь хранительниц Грааля, деловитости часто некорректной и отсутствия к ним какого-либо доверия. Весьма примечателен для характера вдовы музыкального гения момент, о котором писал Немечек, вспоминая, как он собирал материал для биографии Моцарта:
«Я не мог воспользоваться всем, отчасти из-за живых еще лиц (герр Зюсмайр), отчасти из-за недоверия к кое-чему из того, что мадам Моцарт показывала или говорила». То же самое можно было отнести к сестре Зофи и написанным ей письмом для биографии Моцарта.
С одной стороны, все второстепенное Зофи описала весьма детально, а всё существенное – неверно. Поэтому с чистой совестью можно было исходить из того, что в этом письме – учитывая даже ретроспекцию в 34 года – многое выдумано, тем более, что именно такой день, день смерти, как правило, детальней оседает в памяти, но чтобы так неточно – этого уж нет. Отсюда же выходит, что Моцарт опять должен сделаться добрым католиком, а потому все масонское из его бумаг должно быть устранено, тем более что они могли содержать нечто, уличающее и саму Констанцию. Наконец, в письмах, которые не были уничтожены, как можно меньше должно было фигурировать имя Зюсмайра – как и другие имена, – ибо потомки могли обнаружить нечто, для них не предназначавшееся. Такая завидная последовательность в заметании следов окончательно свидетельствовало об известной вине Констанции в смерти Моцарта.
Но поскольку уничтожила она только часть, – но довольно важную, – общего материала, то будущих биографов она просто ошеломила, сознательно введя их в заблуждение. Теперь невозможно сказать что-либо определенное! Что могло побудить Констанцию сплошь и рядом устранять имя Зюсмайра из бумаг или передоверить это Ниссену, если в письмах было, нечто, что компрометировало её имя? Многие биографы явно не задумывались об этом, и до сих пор нет исчерпывающего объяснения этой её страсти. Очевидно, один из мотивов крылся в том, что она не хотела афишировать свою связь с Зюсмайром. И потому, что эта связь с учеником своего мужа стала для неё не совсем приемлемой и превращала её, – выражаясь осторожно, – в посвященную готовящегося отравления, ей пришлось уничтожить Зюсмайра документально, насколько это было возможно.
Более того, не менее интересно и то, что Ниссен с 1810 по 1820 год, то есть еще до момента своей биографической деятельности, работал политическим цензором в Копенгагене. Возникал естественный вопрос, насколько он цензировал документы Моцарта, изучая и перерабатывая их. Констанция, впрочем, насколько это известно, после 1792 года никогда более не контактировала с Францем Ксавером Зюсмайром, хотя он заявил о себе теперь как преуспевающий композитор. И над этим стоило задуматься, ведь прежде он был ее интимным другом.
