Только через 32 года после смерти композитора события перешли в другое измерение. То, что было обнародовано тогда в Вене, не шло ни в какое сравнение с прежними подозрениями или неопределенными записями одиночек; на этот раз в большую игру с разоблачительными статьями и сенсационными сообщениями включились газеты, надо сказать – любопытная параллель с нашим временем. Естественно, были взбудоражены самые широкие слои населения. Центром внимания стал престарелый композитор и придворный капельмейстер Антонио Сальери, проживавший тогда в Вене в доме № 1088 (угол Шпигельгассе и Зайлергассе). В сознании современников ведь еще сохранилось, что Сальери когда-то был явным соперником Моцарта. Припомнилось также, будто Моцарт высказывался в том смысле, что Сальери посягал на его жизнь. Здесь уместно вспомнить замечание Чичерина, что юный гений в лице Сальери приобрел «верного врага».
В дневнике английской четы, издателей Новелло, в 1829 году разыскавших близких Моцарта и встретившихся с ними, записано: «Вражда Сальери началась с оперы Моцарта „Так поступают все“. Придворный капельмейстер сам начал работу над этой оперой, но отказался от неё, посчитав сюжет недостойным для своей музыки. Моцарт же создал мастерское сочинение, отодвинув Сальери на задний план, после чего итальянец, как ни парадоксально, прославился уже тем, что его начали подозревать в отравлении Моцарта. Сын Моцарта Франц Ксавер отрицал, что „он (Сальери) отравил Моцарта, хотя отец и думал так, а Сальери сам признался в этом на смертном одре“. „В самом деле, у Моцарта было много завистников, а потому и много ожесточенных врагов, из которых мало кто не пожелал бы ему места в преисподней… Поскольку долгое время живо было подозрение в отравлении, подкреплённое и его собственными словами, оброненными им в предчувствии близкой смерти, то последняя болезнь Моцарта, так же как и место его захоронения стало предметом разного рода исследований“. Кроме того, уверенность больного гения в том, что его пытались отравить, не подлежало сомнению (один из его врагов будто бы дал ему пагубную микстуру, которая убьёт его, и они могут точно и неотвратимо вычислить момент его смерти. 25 августа 1837 года Констанция писала в Мюнстер регирунгсрату Циглеру о своем сыне: „Карл на хорошей должности и проживал в Милане, на досуге занимался музыкой, в коей он весьма прилежен, и приговаривал: столь великим, как отец, мне, конечно же, не стать, а посему и нечего опасаться завистников, которые могли бы посягнуть на мою жизнь…“»
19 ноября 1823 года «Allgemeine Musikalische Zeitung» в Лейпциге (№ 47) сообщила следующее: «Придворный капельмейстер герр Сальери очень болен, так что в его выздоровлении сомневаются. Возраст оказывает свое разрушительное действие и на тело и на дух. Общий бич человечества». «Senectus ipsa est morbus»(«Старость сама есть болезнь» – лат.).
Учитывая время между поступлением сообщения и выходом в свет этого выпуска, можно сказать, что речь идет о последней декаде октября. Эта информация согласовалась со свидетельством пианиста Игнаца Мошелеса, который в то же время прибыл в Вену с концертами. В городе на Дунае тогда же находился Карл Мария фон Вебер, готовивший к постановке «Эврианту», премьера которой состоялась 25 октября 1823 года. Мошелес сообщил следующее: он решил навестить несчастного Сальери, который, слабый от старости и в предчувствии скорой смерти, находился в богадельне; для этого пришлось заручиться согласием его незамужних дочерей и властей, так как к нему почти никого не пускали, да сам он гостей не жаловал, делая весьма редкие исключения.
«Встреча, – писал Мошелес, – была тягостной; уже один вид его напугал меня, а он, занятый мыслями о приближающейся смерти, изъяснялся обрывочными фразами; а напоследок проговорил такие слова: Я доживаю свой век, так что могу заверить вас, что ничего истинного в абсурдном слухе нет; вы ведь знаете, – Моцарт, будто бы я отравил его. Злоба, одна только злоба, поведайте об этом миру, дорогой Мошелес; Сальери, дряхлый Сальери, который скоро умрет, говорит им это». И далее: «Что касается слуха, на который намекал умирающий, то он, конечно, циркулировал, никак, правда, меня не касаясь. Морально – тут уж сказать нечего – интригами он ему досаждал, отравив тем самым немало часов его жизни».
Из датировки записи Мошелеса определенно следовало, что разговор между ним и Сальери – никак уж не «умирающим», ведь он прожил ещё полтора года! – состоялся в октябре 1823 года, задолго до первого концерта пианиста – 22 ноября. Все свои заверения Сальери сам же и обесценил, предприняв вскоре попытку самоубийства. Это можно датировать совершенно точно, используя документы современников.
