Взгляд, брошенный на изгнанника, открывал такие явные следы того, что он претерпел, что при каждом взгляде на него она вздыхала. Юлиуш действительно был страшно изменившимся; несколько месяцев тюрьмы, внутренняя борьба, моральная пытка, болезнь, цитадель, пешее путешествие состарили его на много лет, измучили и придавили, но не сломили духа. В нём были видны внутреннее спокойствие и неисчерпаемая резигнация, почти граничащая с аппатией.
Сначала приветствие было слезами и молчанием, не скоро развязались уста обоих, и она несмело, с колебанием приступила к рассказу обо всём.
Однако во избежании новых подозрений она должна была рассказать о средствах, какими почти чудесным образом выхлопотала для него помилование.
Она начала свою исповедь с полной искренностью, так, чтобы в его уме не оставить ни малейших сомнений; обрисовала ему чувства, мысли, предпринятые шаги, людей, которые ей помогали, и, хотя боялась хвалиться своим самоотречением, поведала всё, чтобы он ясно читал в её душе.
Наконец она встала перед ним на колени.
– Господин мой, – сказала она с волнением, – ты такой большой, а я такая презренная в собственных глазах, такая недостойная тебя, что не хочу, чтобы ты даже подумал, что я навязываюсь тебе со своей жертвой и навязчивой любовью. Я даже сюда приехала, чтобы принести тебе если не свободу, то послабление в плену, но не хотела и не хочу быть костылём, прикованным к твоим ногам. Ты более свободен… прогонишь меня, когда захочешь; прогони… пойду, ничего не хочу, только уйти чистой, оправданной в твоих глазах… решение моё неизменно, я провожу тебя до места твоего изгнания, а потом… вернусь к матери… Надену бедное платье моего сословия и буду работать, а, работая, буду думать о тебе и благословлять тебя. Я недостойна тебя… но хотела этой единственной в жизни радости, чтобы уйти, оставив после себя чистые воспоминания… чтобы ты мог думать о Марии без стыда за то, что её любил. Твоя любовь сделала меня новым существом, возродила и подняла; ты должен иметь то утешение, что сделал не минутную перемену, а постоянное преобразование. Там осталась старая мать, брат, бедная семья, родственники; вернусь к ним, разделю их судьбу… буду думать о тебе и жить, черпая из тех нескольких золотых минут жизни.
Юлиуш не мог открыть рта, целовал её руки и слёзы навёртывались на глаза.
– Нет, – сказал он наконец, – кроме тебя, у меня нет никого на свете. Ты останешься со мной и мы разделим с тобой остаток жизни, ты останешься со мною как жена, не как любовница. Я также знаю, чем тебе обязан, я не выполняю холодную обязанность, не плачу долга, этим я навредил бы нам обоим, я сделаю только то, что требует моё сердце.
– Нет! Нет! – ответила Мария. – До Вологды мы едем вместе, дорогой Юлиуш; там, когда тебя размещу, когда удостоверюсь, что тебе хорошо, по крайней мере, сносно, спокойно, заплачу и вернусь. Не обижай меня оплатой… ты дал бы мне больше, нежели я заслужила, а я хотела бы, чтобы ты остался мне должен… в твоём убеждении, когда, увы, в моём я тебе всем обязана! Твоё имя не прильнёт к запятнанному челу, к существу, которое ты бы имел право, хоть временно, вспомнив его прошлое, презирать! Но достаточно этого на сегодня, поговорим о чём-нибудь другом… нам столько нужно сказать.
Разговор, хоть обращённый к другим предметам, невольно возвращался к признаниям, излияниям и домыслам о будущем. Целый день прошёл на нём, а так как изгнаннику позволили отдохнуть несколько дней, прежде чем идти дальше, они посвятили его общим сожалениям об ужасном настоящем.
То, что они видели, превосходило всевозможные их предчувствия и догадки.
Мог ли кто-нибудь когда-нибудь предположить, что для России, для света мы уже перестанем быть, не поляками, а людьми, что мы будем исключены из общих человеческих законов, обеспечивающих собственность, язык, веру, обычай, чтобы, изгнанные с родины, не нашли приюта и гостеприимства нигде на свете, даже там, где в них не отказывают всем обездоленным и осиротевшим?
Опьянённый коротким счастьем, Юлиуш порой забывал о неисчерпаемой боли народа, часть которой падала на него, но скоро возвращалось воспоминание о ней, несмотря на усилия Марии, которая пыталась развлечь его и утешить.
Оба плакали… желая и не в силах сквозь густые тучи разглядеть света надежды. На следующий день бедный изгнанник первый раз на лице своей подруги заметил следы долгого изнурения, тоски, беспокойства и слёз. Он показался Марии очень изменившимся, но и Мария страшно переболела беспокойство, признак которого отразился на её лице, глазах, запёкшихся губах и огненном взгляде.
Малейшее волнение вызывало у неё неприятный кашель, а от кашля появлялась кровь на губах, которую она скрывала от Юлиуша. Однако, она была весёлой и строила из себя здоровую. Это открытие испугало Юлиуша и ускорило путешествие в Вологду, потому что, не показывая тревоги, он хотел как можно скорее довезти её до города, где бы отдых и лекарь могли бы ей вернуть потерянные силы.