Это началось с простых солдат и было менее удивительным с их стороны, но за ними тут же выбежал офицер, ещё более рьяный, чем они, ещё более разъярённый, и, видя, что Мария не уходила, дико схватил её, дёрнув за руку.
– Пошла вон! – воскликнул он, пиная её ногами.
Женщина отпрянула, испуганная его обращением; к счастью, отлично зная русский язык, на котором офицер обращался к ней, она оттолкнула его одним красноречивым словом, доказывающим, что она жила в России и знала Россию.
Она поглядела на него сверху и грозно.
– Я женщина! – крикнула она. – А вы офицер!
– Мне всё равно, кто вы! – запаляясь, отпарировал прапорщик. – Я солдат, для меня существуют только приказы высшей власти…
– А стало быть, и этот приказ, наверное, относится к вам… – прервала Мария, живо вынимая бумагу и разворачивая её перед офицером, – этот пленник помилован и уже вам не принадлежит.
– Прошу прощения! – с издевкой и смехом сказал прапорщик, отдавая бумагу, на которую только посмотрел. – Этот приказ относится к высшей власти, не ко мне. Узник пойдёт пешком в кандалах, как шёл, пока его не заберут у меня и не отсчитаюсь… а вы… вон! – прибавил он крикливо. – Прочь! Или прикажу солдатам вас прогнать!
Сказав это, недовольный солдат развернулся и начал громко кричать:
– В поход! В поход!
Мария невозмутимо стояла; маленький сатрап, который был обижен пренебрежением своей силы, торжествовал, потому что мог отомстить.
– А, господин, – сказала женщина, – достойно ли это офицера и русского?
– Сударыня, я надеюсь, вы не будете меня учить, что и как я должен делать! – резко крикнул прапорщик. – В ряды! В поход! А вы прочь отсюда! Прочь!
– Позвольте мне хоть пешком с ним идти! – промолвила она тише.
– Не позволю, – прикрикнул офицер, – прочь! Ни слова! Прочь сейчас же!
Пленные и даже некоторые солдаты проявляли возмущение, но офицер отлично представлял Россию и поступал, как она, когда мнение Европы заступалось за Польшу – ещё фанатичней держался в своём варварстве.
Юлиуш, не говоря ни слова, поднял кандалы и встал в ряд, прощаясь с Марией и прося её уйти; ксендз взял две понюшки табаку, студент спрятал Словацкого, юноша – трубку. Еремей с опущенной поседевшей головой, послушный, выступил вперёд, только Владислав, бледный, как труп, смотрел с дрожью на офицера и, если бы не скованные руки, он, может, бросился бы на негодяя, который, толкнув в эти минуты женщину, расставлял солдат и, бесчеловечно насмехаясь, давал приказы к маршу.
– Нас учат терпению, – сказал ксендз тихо, – но остро! Остро! Если с такими учителями мы эту добродетель не приобретём, то уже, пожалуй, никогда!
Юлиуш был бледен, однако он даже не повернул головы, чтобы не злиться, глядя на эту бесчеловечную сцену.
– Слышишь! – крикнул офицер ямщику, который вёз в тарантасе Марию, и погрозил ему кулаком. – Ты должен знать, пёсий сын, что тебе не разрешено ехать ни перед колонной, ни за ней; либо вперёд пошёл, либо потом… а не то прикажу солдатам отхлестать тебя и проучить.
Плачущая, почти оцепенелая Мария осталась на тракте, но гнев придал ей силу; она сначала велела опередить узников, прощаясь с Юлиушем платком и рукой, сама решив поспешить вперёд к коменданту местечка, чтобы пожаловаться на офицера, а прежде всего, чтобы освободить Юлиуша. Медленно идущая партия только на ночь должна была остановиться в повятовом городе.
Командующий партией офицер всё это предчувствовал, а поскольку хорошо знал, что всякая несправедливость, устроенная по отношению к полякам, пройдёт безнаказанно, и хотел ещё издеваться над подчинёнными, особенно же над тем, которого завтра могли у него забрать, он придумал для него и для Марии ещё один сюрприз.
Правой рукой прапорщика был подофицер Кравцов; он сразу отозвал его в сторону.
– Слушай, – сказал он, – получишь рубль на водку, только поспеши, возьмёшь фурманку с багажом и помчишься вперёд в… У тебя там есть кто знакомый?
– Ну, ваше благородие, вы же знаете, что у меня тут везде полно знакомых, я здешний.
– Тем лучше. Выезжай немедленно и пусти там слух по местечку, что за тобой идёт партия поляков, самых отпетых разбойников, врагов царя и России… пусть выйдут нам навстречу… но не с хлебом и солью! Понимаешь?
Сказав это, он жутко рассмеялся.
– Ты знаешь, – добавил он, – как это нас не раз уже принимали! Чтобы поляки не думали, что над их судьбой сжалятся и что мы о них тут очень хорошо будем заботиться! И только хорошо справься… и чтобы никто не знал, чья это работа. Пусть мы их немного потревожим и пусть они покричат… не дадим им поднять голов на шее.
Кравцов подмигнул, покачал головой, пошёл, сел на фуру и поехал вперёд; партия тем временем медленно тащилась пешком.
Мария и её и посланца опередила на почтовых конях, приказав ехать в городе прямо к коменданту.
К несчастью, подполковник Семиговский, родом поляк, несмотря на то, что от этого отказывался, командовал в этой отдалённой пустоше. То был человек маленького духа, который боялся чрезвычайной компроментации и потери места и хлеба – поэтому был ещё хуже, чем самый непримиримый русский.