Так что они выехали раньше, чем думали сначала, и, несмотря на медленное и относительно удобное путешествие до места, Мария прибыла туда разбитая и ослабевшая. Не желая показывать, что страдает, скрывая болезнь, специально, чтобы убедить его в хорошем здоровье, она ещё вредила себе.
Казалось, что она вовсе не заботится о завтрашнем дне и живёт только днём сегодняшним, добывала остатки сил, чтобы не выдать изнурения и страдания. Нужна была забота Юлиуша, чтобы открыть эту болезнь, столь тщательно спрятанную, и, не показывая тревоги, стараться как-то этому помочь.
Правда, Юлиушу местом пребывания на неопределённое время была назначена Вологда, но его так же как и всех, отдали в распоряжение городских властей, которые выносили приговор: оставить в городе или поселить в губернии.
Это зависело от каприза, фантазии, милости губернатора и его канцелярии.
Юлиуш, так же как и Мария, хотел остаться в самом городе, где уже была кучка поляков, врач и более лёгкие жизненные удобства; у Марии были даже рекомендательные письма, и сразу на следующий день она с ними выскользнула, почти уверенная, что милость, которая так была им нужна, сумеют выхлопотать.
Высокий чиновник, которому она была рекомендована, сначала даже принять её не хотел; она отправила письмо, и оно, наконец, отворило ей двери.
Но, взглянув на хмурое лицо владыки, она почувствовала, как её объяли холод и сомнение. Это был человек, очевидно с детства выросший в официальных бумагах, высохший в них, и без капли чувства; лицо жёлтое, уставшее и не позволяющее надеяться даже на поддельное сострадание.
Его превосходительство она нашла за столом и петербургским письмом; он слегка склонил голову для неё, даже не прося сесть.
– Николай Андреевич пишет мне, – произнёс он, – поручая вас моей опеке. Сюда ли вы сосланы? У меня ещё не было рапорта… я ничего о вас не знаю.
Он начал искать в бумагах.
– Я прибыла сюда добровольно, – отвечала Мария, – сопровождая сосланного родственника, за которого я вас должна просить.
– Как его зовут? Как его зовут? – живо спросил чиновник.
Мария со страхом сказала имя, лицо владыки слегка нахмурилось.
– Знаю, знаю, – сказал он, – тут есть о нём ведомость… но почему он сам до сих не пришёл представиться?
– Мы только что приехали, он лежит больной!
– Больной? – спросил чиновник. – Все больные, когда им нужно представиться власти. Чего вы хотите? Какой опеки? Правительство достаточно опекает этих людей; больше, чем они заслуживают… А с ними столько хлопот…
– По причине его болезни я хочу попросить, чтобы вы были так добры оставить нас тут в городе…
– Этого быть не может, – прервал быстро урядник, – ему уже назначили помещение в местечке…орах, тут чересчур много изгнанников… говорю вам, мне очень жаль, но этого быть не может.
– Но, господин…
– Но, госпожа, я сказал, что этого быть не может; я исполняю то, что мне поручают, милости делать не могу… и не хочу… Я человек, у меня есть человеческие чувства, всё же нежить тех, кто должны страдать, не вижу нужды. Вам будет так же хорошо в…орах, как и тут; доктор есть, хлеба получить можно… воды достаточно… с голоду не умрёте.
– Но он болен…
– А что мне до этого? Я не обязан в этом разбираться… если больной, то выздоровеет.
Из глаз Марии брызнули слёзы, силы её покинули, владыка поглядел на неё и пожал плечами.
– Вы, если вам нравится, можете остаться в Вологде, но он поедет…
– Я надеюсь…
– Не надейтесь, я не даю вам никакой надежды… Их тут уже слишком много… будут сходиться и устраивать заговоры; достаточно хлопот и с этими.
Мария замолчала, чиновник погрузился в бумаги и попрощался с ней кивком головы.
Однако она не уходила; через какое-то время бледный старик поднял голову и, видя, что она упрямо стоит, спросил:
– Чего вы ещё хотите?
– Больше ничего, только той одной милости, чтобы, по крайней мере пока он не наберётся сил, мы могли остаться здесь. Я постаралась бы, может, о разрешении из Петербурга…
– Чего вы ещё хотите?
– Ничего больше, только этой одной милости, чтобы мы, по крайней мере, пока он не наберётся сил, могли остаться здесь. Я постаралась бы, может, добиться разрешения из Петербурга…
Урядник иронично улыбнулся, махая рукой.
– Даже, если бы у вас было это разрешение, я не разрешу, – сказал он. – Их тут достаточно, даже чересчур. Почему мы должны печься о судьбе тех, которые очень серьёзно провинились бунтом против правой власти? Почему мы должны холить их и заботливо щадить, когда они заслужили гораздо более тяжёлое наказание? Пожалуйста, оставьте меня с этим в покое.
– Но и виновные – люди… – отозвалась Мария, – а чувство христианского милосердия…
– Вы ничему меня не научите, – грубо ответил чиновник. – Верьте мне, это потерянное время, даю вам несколько дней на отдых… но распоряжения не отменяю.
Мария какое-то время молчала, но, видя, что было бы тщетно пытаться растрогать это бездушное существо, она со слезами вышла. Юлиуш был так возмущён, что даже этих двух дней отдыха не принял; будь что будет, он решил идти на место назначения.