– Потому что они должны незамедлительно прийти, но только те, которые умерли сто лет назад; из них должна быть построена отличная армия и та, несомненно, придёт на помощь. Но эти покойники рассеялись; известное дело, когда человек вырвется из тела, летит чёрт знает куда, потому что, хоть архангелам приказали трубить им на четыре стороны света, эти прислужники ещё, видать, не добрели. Также кружат слухи, что Александр Македонский, которого австрийский император назначил своим фельдмаршалом, должен командовать этой армией, князья Жозеф и Костюшко стоят при нём в чине адъютантов… дамы Платер и Томашевская добавлены ему для общества и беседы… Вы ничего об этом не слышали?
– Совсем ничего… – сказал Юлиуш со вздохом.
– Мне об этом под секретом говорил покойный отец, но, прошу вас, не рассказывайте; справник – шпион, городничий – шпион, даже панна Наталия, дочка справника, принадлежит к тайной полиции и ходит по вечерам сдавать рапорт городничему.
На этом беседа временно прервалась. Блюм мило улыбнулся и поправил чамарку.
– А когда вы уезжали из Варшавы, много стояло виселец в костёлах?
– Как это, в костёлах? – спросила Мария.
– А потому что у русских есть такая привычка – вешать в католических костёлах, напротив больших алтарей, во время службы в воскресенье…
– Об этом мы не слышали…
– Может, это байка; столько кружит слухов, – сказал Блюм, – однако верно то, – прибавил он, – что в Саксонском саду солдаты каждый день стреляют в цель… а целью служат дети, которых для этого специально выводят из домов. Их настреляли уже много и солёных посылают в Петербург на стол его величества… нежная еда… Так съели моего бедного Стасика, но это ничего, я видел его вчера с розовыми крылышками, летает как мотылёк…
Безумный говорил быстро, с улыбкой, а у Марии из глаз текли слёзы… его весёлость страшнее пронимала, чем величайшее отчаяние. Юлиуш тщетно пытался привести его в чувство, направляя разговор на менее раздражительные предметы повседневной жизни, Блюм сразу вылетал на те небеса, на которых его воображение могло свободней развернуться.
Наконец после почти часового утомительного разговора, который он сам побуждал и поддерживал всегда в одном тоне, он ушёл, предлагая новоприбывшим свои услуги и обещая привести им знакомых, от которых они хотели узнать о свете…
То был единственный грустный образец страны, какой они там нашли; мы ошиблись, вторым был забытый нами губернский лекарь, молодой человек, которому не доказали никакой политической вины, а за то, что закончил учёбу во время университетских беспорядков в Москве, а принадлежал к стипендиатам, послали его в этот затерянный угол губернским доктором, отдав под секретный надзор полиции.
Сахаров был зрелым плодом московской цивилизации, полным самых удивительных противоположностей. Это был незаурядный ум, но сдвинутый образованием, какое только Россия даёт своим детям: республиканец и деспот, демагог и красный, а, несмотря на это, верящий в единственную миссию Россию и возрождение рода людского при посредничестве азиатов.
Он преждевременно выпил и Герцена, и Погодина, и самых особенных самородных плодов литературы самоучек-славянистов, Прюдона и позитивной французской философии, и немецких иллюзий, читал Страуса и Ренана, но из этого всего он создал себе какое-то неперевариваемое, нелогичное целое и систему, подобную той, которой как раз пользовалась власть.
Захаров, естественно, ненавидел поляков, считая их самыми прогнившими посланниками и представителями гнилой цивилизации запада. В местечке он жил один, строго исполнял обязанности, закрывался с книжками и развлекался вскрытием трупов, которыми его обильно снабжали лазарет и тюрьма.
Приглашённый справником и его семьёй, которая охотилась на каждого молодого человека, он приходил редко, говорил мало и девушкам, зацепляющим его разными способами, доступа к себе не давал. Казначей, который с ним как с человеком учёным хотел завязать отношения, говорил о нём потом, что ему было недалеко до безумия.
В целом колкий, дикий, хоть честный, в местечке он ни с кем подружиться не смог, но все жалели его, ибо всем он был нужен как лекарь.
Юлиуш, которому состояние здоровья Марии с каждым днём казалось все более угрожающим, через несколько дней пошёл его навестить и просить, чтобы был так любезен, не говоря о цели, с какой пришёл, зайти когда-нибудь к ним и посмотреть Марию.
Сахаров принял его молча и дико; выслушал и ничего не отвечал, только кивнул головой. Изгнанник нашёл его над книгой и каким-то препаратом паталогической анатомии, и оставил не двинувшегося с места. Разговор был короток, если это можно назвать разговором; что-то пробубнил и вроде бы согласился. Казалось, что понимает, о чём была речь.
На следующий день в полдень он появился у Юлиуша; его лицо было чуть более светлым и он хорошо выкрутился, потому что свой визит устроил так, что Мария не могла догадаться о его цели. Юлиуш спрашивал его рекомендаций для себя, а доктор, на первый взгляд мало обращая внимания на Марию, любезно с ней заговорил и весьма ловко расспросил.