Он сам не знал, почему некое тайное сочувствие притягивало его к этим полякам; может, потому что не сетовали, не терзались и достойно переносили несчастье.
Быть может, мы ошибаемся, называя это сочувствием; Сахаров терпеть не мог западной Европы, а поэтому и поляков; хорошо уже было, что не выказывал к ним отвращения, что стал для них более мягким, чем обычно. Он с интересом поглядывал на эту пару, ища в ней изъяны, которые
Мария и Юлиуш показались ему исключением, но он решил изучить их. «Играют передо мной комедию стоицизма», – подумал он про себя.
Проверка, которой он хотел подвергнуть Юлиуша, была бесчеловечной, но она показалась ему оправданной, потому что ему не надо было лгать, чтобы её устроить. Мария на минутку отошла, Юлиуш поспешил с вопросом:
– Как вы её находите, доктор?
– Не буду от вас скрывать, очень плохо, – ответил Сахаров. – Наш климат для этого рода грудных болезней бывает убийственным, дорога ухудшила состояние. Я могу ошибаться, и дай Боже, чтобы ошибался, но я полагаю, что врачебное искусство не имеет средств, которыми могло бы её спасти… Поездка на Мадейру, в Ниццу…
Юлиуш стоял бледный и не сказал ни слова, доктор внимательно, долго на него глядел и заметил только дрожь мускулов на его лице.
Больше не сказав ни слова, они расстались.
– Я жесток, – сказал себе в духе Сахаров, возвращаясь домой, – что же мне стоило ответить не то, не это и оставить ему надежду? Этот человек не застонал, значит, цивилизация не всех смягчает и отбирает силы; не все, как эти трое, получают отклонение, меланхолию или неизлечимую болезнь.
Он задумчиво пошёл домой.
Когда Мария вернулась в комнату, застала Юлиуша с двумя слезинками на щеках, но он быстро их вытер, в разговоре не дал ей почувствовать, что носил на сердце угрозу смерти… Но вечером он стал уговаривать Марию отправиться в более тёплые края по состоянию здоровья.
– Ты уставшая, больная, нуждаешься в отдыхе, – говорил он, – мне тут, хоть и грустно, не было бы так плохо, дожидаясь твоего возвращения; ты привезла бы с собой свежее дыхание весны, здоровье, радость и будущее.
– Что опять за мечты? – ответила женщина. – Можешь ли ты об этом думать? Ты хотел бы от меня избавиться? Думаешь, что поездка пошла бы мне на пользу без тебя, одной, оставив тебя здесь на одинокую пытку? Что за мысль! Что за мысль! Или ты полагаешь, что я так больна? А если бы я и вправду была больна, ты думаешь, что мне эта жизнь так дорога, чтобы я её самолюбивой изоляцией хотела продлить? Знаешь, мой дорогой, смерть для людей, счастливая жизнь которых сегодня есть огорчением из-за своего прошлого, не так страшна, как кажется. Могло ли быть для меня большее счастье, чем умереть теперь, рядом с тобой, уже не шагая дальше? Что я найду ещё? У меня могут быть только грусть, потери, горе… Поэтому… оставим это в покое и будем радоваться тому, что Бог дал.
Правда, участь двух изгнанников была не так страшна, как у других, более одиноких или обречённых на постоянные стычки с русскими. Правда, жизнь была нелёгкой, но стала сносной, оба должны были на неё работать, а труд занимал часы, которые пожрала бы тоска. Яковлев, немного более цивилизованный русский, правда, уступил им дом, но они не нашли служанку, которая хотела бы помочь им в хозяйстве, все остерегались с ними контактировать как с зачумлёнными.
Так что Мария весело и охотно должна была взяться за кухню и тысячи мелочей, необходимых для поддержания дома, делала это с запалом, с неизмеримым рвением, но, очевидно, сил ей не хватало. Калека без руки помогал ей, сидел рядом с ней, но оставшаяся ему единственная рука делала его малопригодным. В поле плаща он носил дрова, иногда ходил на рынок, но во многих работах увечье ему очень мешало. Она суетилась и на её лице выступали румянцы, потом появлялся сухой кашель, потом слабость, и когда кропотливый день подходил к концу, её жгла горячка, силы покидали.
Но дух многое может даже в болезни, а его мощь часто самое слабое тело делает крепким, часто саму боль останавливает или откладывает. Мария не хотела, чтобы по ней поняли, что страдала, что сдавала, и удавалось ей это чудесно; только когда она переходила за границу человеческой силы, заплаканная, в отчаянии падала ночью на кровать, с каждым днём чувствуя себя хуже.
Иногда приходил Сахаров, смотрел и удивлялся им.
При его усиленном старании всё-таки нашли какую-то служанку, которая согласилась за хорошую оплату поселиться у «нехристей». Таким образом, Мария вернула немного свободы, но – увы! – слишком поздно. Её здоровье было уже последним блеском гаснущей лампы. С каждым днём она становилась более слабой, сжигающая горячка увеличивалась, росла, мучил страшный кашель, изо рта шла кровь… и однажды вечером, целуя руку Юлиуша, на шею которого она с плачем закинула руку… она скончалась.