Нельзя было спасать раненых, основывать госпитали, запретили сёстрам милосердия считать повстанцев братьями и проявлять по отношении к ним милосердие. За милосердный приют в доме раненого карали разгромом, заключением, Сибирью, смертью.
Тех, кто сдавался добровольно, чаще всего отдавали в добычу солдатам, которые с дико рассчитанным варварством убивали безоружных, стоявших на коленях, молящихся.
То, что мы говорим об этой беспримерной в Европе войне наших времён, – не преувеличение. За эти жестокости мы не столько гневаемся на пьяных и подстрекаемых солдат, сколько к холодно и рассудительно приказывающему начальству.
В солдате была это животная страсть разнузданного варвара. Как всякая страсть, она легко простима, нежели рассчитанное, систематическое, умышленное убийство людей, что без ненависти издевается для того, чтобы выполнить выдуманную программу. Он был сверху им навязан, хотели солдат разъярить, разбудить ненависть там, где опасались сочувствия. Из этой невинной крови изжарили искусственный патриотизм, который в народе, связанном долгой неволей, приняв некоторые формы свободы, стал неудержимым безумием.
Мы уже немного знаем генерала, отца прекрасной Натальи Алексеевны. Он не был таким уж плохим человеком, холодный, рассчётливый, амбициозный, он стал тем, чем его хотело иметь правительство, и теперь его также нельзя было узнать. Из довольно апатичного человека он с лёгкостью стал извергом и надел ту маску тирана, которую им всем приказали надеть для терроризирования Польши. Каждому из них она была к лицу, потому что каждый имел в себе зародыш варварства, который прежде скрывал.
В любом другом народе при огромном послушании деспотизму возмущение бесчеловечным приказам проявлялось бы какими-нибудь благородным поступком. Здесь в течение круглогодичной войны среди тысяч жестокостей практически нет примера, чтобы русский вспомнил, что был человеком. Все были острыми инструментами правительства, которое решило быть строгим, никто не смел иметь сердца.
Генерал, отлично зная свою страну, заранее предвидел, что, как в 1812 году в Европе, так теперь на Польшу спустят с цепи разъярённый патриотизм.
Таким образом, он один из первых начал говорить в муравьёвском духе и отличился неслыханным рвением, за которое сразу получил крест и благодарность. Также одним из первых генерал рассчитал, что в Польше можно легко разбогатеть. Не было примера, чтобы военного преследовали за грабёж и вымогательство. Грабили солдаты, генерал нашёл это злоупотреблением, приказал отбирать у них эти трофеи, но их присваивал сам себе, как главный представитель законной власти. В очень короткое время одна кибитка целиком наполнилась серебром, были и благородные драгоценности и деньги в изобилии. Если, несмотря на пристальное внимание, солдат сохранил себе что-нибудь дорогое, а генерал силой у него этого вырвать не мог, тогда покупал по очень низкой цене. У него было несколько нитей жемчуга, купленных по рублю, и большая бриллиантовая запонка, за которую дал аж двадцать, прекрасно зная, что один солитер в центре стоил несколько тысяч. Солдат был убеждён, что продал стекло.
Впрочем, господин генерал имел столько хорошего вкуса и знаний о вещах, что и другой добычей не гнушался. Забирал прекраснейшие картины, сам выбирал в библиотеках самые почитаемые книги, не гнушался конями и каретами, и совсем красивые вещи высылал дочке в Варшаву, которая благодарила его за них самыми нежными письмами. Разворовывая мятежную страну, генерал, кроме того, заботливо помнил о том, чтобы сохранять народные традиции. Поэтому он обкрадывал и свой полк, и государственную казну, для чего эта экседиция была очень удобной.
Контроль за военной деятельностью был почти невозможен. Правительство на этот раз не очень пристально вглядывалось в счета, поэтому это были благословенные времена, только о продолжение которых генерал просил Господа Бога.
Нам приходит на память, как после 1831 года некий чиновник, который во время революции хорошо поживился, сидя однажды с несколькими шляхтичами за рюмкой, обратился к ним в порыве хорошего настроения:
– Эй, господа! Весна так прекрасна! Почему бы вам снова не устроить какой-нибудь бунт?
Действительно, отечественное правительство, которое всегда ставило целью обогащение своих приятелей и разрушение страны, смотрело и смотрит снисходительно на самые бесстыдные грабежи. На улицах Варшавы в белый день вырывали портмоне и часы. Русским это казалось таким естественным, что они теряли дар речи, когда кто-нибудь смел жаловаться на это.
Таким образом, удача была на стороне генерала, а в его рапортах этот один исторический убитый солдат выступал тем охотней один, что за других убитых он ещё долго перечислял выплату и еду.