Молодая, восемнадцатилетняя Ления была очень красива, но эта разновидность красоты не пришлась, может, по вкусу такому типу, каким был этот капитан. Была это красота думающей женщины, умом равной мужчине, сердцем часто его превосходящей, красота духовная, говорящая больше чувствам, чем уму.
Но очарование, в какое она могла облачиться, чары, какими она обладала, были незнакомы этому созданию, которое сохранилось среди этого племени.
Никитин, который чувствовал, будто его охватывает некое очарование, и начал инстинктом его опасаться, почти хотел убежать от преследующих его глаз, когда Ления с отвагой, каждое мгновение которой она оплачивала силой, хватающей на год жизни, сказала ему:
– Капитан, может ли быть, чтобы вы были таким бесчеловечным? Прошу вас за брата, за мою старую мать, за нас всех. Вашей обязанностью было кого-то там схватить, я не знаю, кого; позже будет видно, тот ли это, которого вы искали, но пока это не доказало, за что мой брат и все мы должны страдать?
Офицер сначала хотел возмутиться и уже подбирал весьма острые слова, когда под взглядом Лени его язык запнулся, и он промолчал.
– Ну что же, ну как же? – сказал он. – Бунтовщик…
– Откуда вы знаете? – смело спросила женщина.
– Я служил с ним в одном полку, я недавно был в его руках и он выпустил меня из плена.
– Видите! – воскликнула Ления тихо.
– Вот видите! – ответил Никитин. – Я не такой глупец, чтобы это сделать. А почему он меня пожалел и не повесил?
Он тихо начал смеяться.
– Дурак!
Затем девушка подошла к нему вся дрожа, но с отвагой отчаяния, и положила ему на плечо малюсенькую белую ручку и почувствовала, как этот дикий зверь от её слабого прикосновения весь задрожал. В чёрных глазах девушки, устремлённых в его глаза, было столько пьянящего огня, что её взора он не мог выдержать – обезумел.
Женским инстинктом Ления поняла свою силу и начала ему что-то живо шептать, потом, как ведьма, как те индусы, опьяняющие ядовитых змей, отошла от него, уверенная в себе, и стала суетиться подле своих подруг, ещё стонущих на полу.
Офицер побежал к Молокосыю, который дьявольски усмехнулся, и начал выдавать ему приказы. Солдаты немедленно покинули комнаты, окружая только дом, а Ления могла с помощью временно отпущенного эконома и двоих слуг привести больную мать, Магду и свояченицу внутрь опустевшего дома.
Но как же это всё выглядело после русской бури!
Зрелище было ужасающим, не столько уничтожением, сколько бесчеловечной профанацией. Всё, чего нельзя было похитить, мстительная и варварская рука била и оскверняла. В первой комнате висело тряпьё старых простреленных и порванных семейных портретов и даже образ Христа, который солдатам показался не достаточно православным, лежал на земле разбитый.
Грязью и мусором загваздали вещи, порвали книги, изрезали фортепиано пани Феликсовой, а её свадебное платье, спрятанное на память, обрызганное кровью, не знаю чьей, было надето на какую-то куклу из подушек, которую пьяные солдаты сделали для развлечения, придавая ей бесстыдную форму.
Так было там и всюду… В третьей комнатке лежала на полу молодая служанка хозяйки, почти потерявшая рассудок от издевательств солдат; она стонала и плакала в порванном платье, окровавленная и побитая.
Со стены над супружеским ложем рука святотатца сняла освящённую пальму и венки, сбросила старинный образ Божьей Матери Ченстоховской, а маслом из горящей перед нею лампады обрызгали перевёрнутую постель. Все шкафы и закрытые полки были открыты, замки были оторваны, а то, чего жадная до грабежа рука не смогла схватить, валялось в ужасном беспорядке. С горьким чувством бедные женщины снова вошли внутрь этого дома, некоторое время назад ещё красивого, как гнездо, постеленное для счастья.
Теперь то, что представляло его прелесть, превратилось в отвратительное издевательство, а глазам женщин казалось дивным и невероятным сном. Одна Магда, когда пришла в себя, равнодушно смотрела на всё, её только интересовала судьба несчастного Наумова.
К счастью, когда какое-то время Никитин был занят, отдавая приказы, Ления могла подойти к сестре, сжала ей сильно руку и шепнула, глядя на неё лихорадочным взглядом, исполненным дикой отваги.
– Надейся; нужно, чтобы я пожертвовала собой ради вас, пожертвую собой… а потом… потом умру. Но я должна спасти Феликса, Станислава… вас… от смерти и позора… потом умру! Потом умру! – повторила она несколько раз в помешательстве. – Но теперь нужны храбрость, безумие, хладнокровие, сердце мне говорит, что я справлюсь с этим. Помолитесь за меня… как за умершую.
Она говорила как бессознательная, отрывистыми словами, бросая взгляд на дом.
– Позаботься о матери, – добавила она, – будь храброй, слезами и слабостью мы ничего не сделаем, нужна решимость и жертвенность. Магда, мы должны быть не бессильными женщинами, а сёстрами рыцаря. Наши жизни, мечты, всё унесла буря, начинается умирание, давай умрём храбро!
Сказав это, она услышала в первой комнате голос Никитина, задрожала и повернулась к нему.
– Я буду бесстыжей, буду ужасной, – сказала она, – не смотрите на меня… чтобы вас… чтобы его спасти.