– Тогда, и тебя и сестру, и мать, и всех мои солдаты погонят связанными, как стадо баранов.
– Слушайте, – серьёзно и тихо отвечала на это девушка. – Мы уже знаем, что означают ваши суды и ваше правосудие, мы должны идти на смерть, мы предпочитаем её сегодня, чем завтра. Если не освободишь брата, смотри, – добавила она, отступая на несколько шагов, – из этого револьвера тебе и мне смерть, оставшихся твоих добьют солдаты, и всё кончено…
Она сказала это так холодно, рассудительно, решительно, что Никитин не сомневался в исполнении задуманного.
– Я хорошо стреляю, – сказала девушка, – и, конечно, не промахнусь, ни в тебя, ни в себя.
Офицер вздрогнул, заскрежетал зубами, схватился за голову и запальчиво крикнул:
– Сначала ты хотела освобождения сестры и матери, а теперь брата, а потом потребуешь этого негодяя Наумова? Думаешь, я боюсь этого револьвера… Он не заряжен.
– Если не заряжен, – поднимая его и целясь, отвечала Ления, – тогда попробуем.
Никитин, который солгал, бросился в сторону, а на лице девушки выступил триумфальный румянец.
– А если я отпущу брата, – сказал он живо, – то отдашь револьвер?
– Отдам, но не прежде, чем Феликс уйдёт отсюда и будет свободен.
– А слову не верите? – спросил Никитин.
– Кто-нибудь из вас сдержал когда-нибудь слово поляку?
За этим коротким и живым разговором последовала минута молчания и раздумья. Никитин, казалось, совещается сам с собой, бормотал, метался, очевидно, искал в голове какие-нибудь средства, которых найти не мог.
– Хей! Хей! – крикнул он. – Если бы ты не была такой красивой, а мне не было бы тебя жаль, я бы знал что сделать!
По губам Лени промелькнула грустная улыбка; Никитин, слегка поколебавшись, подошёл, обеспокоенный, к двери, сам развязал Феликса и, чуть робко оглядываясь – не смотрят ли на него солдаты – толкнул его перед собой в комнату, в которой ждала его сестра, закрывая за собой дверь.
Феликс вошёл как пьяный, не зная, что с ним происходит. Из комнаты стеклянная дверь выходила в сад, она была выбита, за ней тянулись заросли старого сада, на которые Ления быстро указала брату. Он колебался, она его толкнула, крикнув: «Беги!»
Феликс, больше ведомый инстинктом, чем разумом, бросился в сад, и поскольку в той стороне не было солдат, потому что в эту минуту все пили во дворе, он сразу мог скрыться, и исчез с глаз. Никитин молча смотрел, но на его лице рисовалась странная злоба.
– Давай револьвер! – крикнул он.
– Подожди, хочу быть за него спокойной, – отвечала девушка, а уже думала над тем, как бы тем же способом спасти из заключения Наумова.
Эту минутную задумчивость, во время которой она невольно опустила револьвер, Никитин сумел обратить в свою пользу; железной ладонью он схватил её за руку и сжал так, что оружие выпало.
Едва это случилось, он тут же крикнул солдатам, и толпы их вбежали в комнату. Не обращая внимания на плач и просьбы Лены, он немедленно приказал искать беглеца в саду, объясняя солдатам, что мгновение назад из сострадания привёл его в эту комнату, из которой он предательски сбежал. Завладев револьвером, Никитин, более смелый, в ярости толкнул прижимавшуюся к нему Лену, ударил в лицо и с гневов, прибавил:
– Если найдёте его, убить как собаку!
Пьяные солдаты гурьбой пустились в сад, с радостью, что была жертва, над которой было разрешено издеваться.
Лена стояла как вкопанная, а лицо, до которого дотронулся негодяй, пылало, как огонь. Она плакала, а слёзы и стон вовсе не смягчили дикого человека. Её утешала только одна мысль: что обширный, заросший сад примыкал к пруду, в тростнике которого знающему местность человеку легко было укрыться.
Между тем они выиграли время, день заканчивался, а в сердце отзывалась некая надежда, что-то неожиданное, посланное рукой Божьей.
Действительно, прошло много времени, прежде чем солдаты стали возвращаться, нигде не обнаружив Феликса.
Проклинали, угрожали, а Никитин торопил уже, чтобы тут же возвращались.
Ления, с которой он теперь обходился дико, была уже в ступоре и безотчётная. Остаток хладнокровия и отваги она растратила на это усилие, которым освободила брата. Поникнув головой, не попрощавшись даже с матерью, она пошла, толкаемая, за телегой, на которую бросили Наумова. Она не знала, что с ней делается, затем, когда уже хотели дать знак к маршу, она увидела рядом Магду, которая взяла её за руку и шепнула потихоньку:
– Пойдём вместе, погибнем вместе!
Солдатский смех, их разгульная песня и удары в бубен заглушили последние стоны двух бедных мучениц.
В одной из самых привлекательных усадеб местечка М. в то время размещалась главная квартира генерала Алексея…, который, как во время войны с бунтовщиками, был паном жизни и смерти, чести, владений и лесов всей той части страны, которую занимал его отряд. Можно смело сказать, что со времени войны греков с турками свет не видел подобного обхождения с воюющим народом, какое Россия систематично ввела в Польше. Все человеческие права были попраны и оскорблены.