– Там нас было немногим больше, – сказал Наумов равнодушно, – но поскольку обстоятельства и имена вам известны, зачем меня спрашиваете о них? Чтобы, пожалуй, опозорить меня признанием?
– Для меня имена не важны, – отвечал аудитор, – но хочу испытать вас.
– Ничего не скажу, – сухо ответил Наумов, – испытание напрасно.
– Хотите нас вынудить использовать крайние меры?
– Нет, – ответил пленник, – но для того, чтобы их избежать, я не могу ни лгать, ни унижаться.
– Ваша вина, – сказал, внезапно направляясь в другую сторону, чиновник, – тем большая, что, не будучи поляком, не имея даже оправдания в каких-то иллюзиях национальности, вы осмелились поднять предательскую руку против правой власти, установленной самим Богом.
Наумов усмехнулся.
– Отец мой был русским, моя мать была полькой, – сказал он, – если бы мой отец в приступе безумия убивал людей и позволял себе совершать преступления, я должен был бы пойти против собственного отца. Даже если бы я был русским по отцу и матери, я имел бы право встать в ряды защитников свободы. Как русский я восстал не против моего народа, но против деспотизма, который нас и их угнетает.
Аудитор побледнел как платок, слыша эти слова.
– Довольно этого, – воскликнул он грозно, – вы не только не показываете раскаяния, но показываете самую гнусную наглость… вы усугубляете свою участь.
– Тогда закончим эту напрасную церемонию, – произнёс Наумов, – прикажите отвести меня на плац и сделайте со мной, что вам угодно; не убивайте душу, тело вам принадлежит.
За этими словами последовало короткое молчание, два офицера с любопытством смотрели на узника, аудитор молчал, потом бросил вопрос:
– Вы принимали участие в покушении на великого князя? Вы были на железной дороги во время его приезда?
– Был, – ответил Наумов, – но я ни к чему не принадлежал, я против покушений на людей, ибо они ни к чему не приведут.
– Это ложь.
– Я говорил вам, что лгать не буду, не могу и не хочу; я был, но участия в этом не принимал.
– Всё-таки с вами был револьвер и вы даже им угрожали?
– Я защищался.
– Вы убежали из рядов мятежников в апреле на Подвале?
– Да, – сказал Наумов со вздохом, – и там я первый раз почувствовал, куда меня призывает долг. Я смотрел, как сильное правительство стреляло в безоружный народ, там убили моего брата, там ранили мою сестру… эта кровь меня преобразила; не желая быть палачём, я должен был быть жертвой.
Эти благородные слова какое-то странное впечатление произвели на аудитора, он опустил глаза и неистово воскликнул:
– Как вы смеете говорить такие вещи?
– Если не хотите их слушать, перестаньте меня допрашивать, – отвечал Наумов. – Страх смерти и пыток не сделает меня подлецом; я пожертвовал жезнью, а убрал бы всю ценность этой жертвы, если бы в эту последнюю минуту не сумел быть достойным правды, которую признаю, мучеником. Что значит то, что я мог до сих пор сделать, если бы теперь дал сломить себя, если бы признал вину и ползал, умоляя о милосердии? Понимаю, что вам важнее, чтобы я показался слабым, чтобы я отказался от собственной жизни, чтобы позже вы могли напечатать мои признания и показать меня свету малодушным, пугливым, доносчиком… под виселицей. Не достаточно повесить, вам нужно сначала обесчестить и опозорить жертву. Вы можете запятнать память обо мне, но я сам, по крайней мере, не осквернюсь.
– Молчать! – крикнул свирепо аудитор, топая ногой.
Наумов опустил голову на грудь, замолчал и задумался.
– Э, розги! – крикнул разъярённый урядник.
Этот приказ не произвёл на Наумова ни малейшего впечатления, он усмехнулся и стоял невозмутимо.
– В самом деле, – сказал он через минуту, – пугаете меня как непослушного ребёнка.
– Это не запугивание, это не угроза, – ещё пуще сверипея и нанося удары по столу, кричал русский, – я прикажу вас высечь, тогда вы иначе запоёте.
– Человече, – сказал с жалостью Наумов, – мне стыдно за вас, моё сердце больше болит от вашей жестокости, чем от того, что сам буду страдать. Как вы могли ради службы императору, ради милостией, орденов и денег отречься от всякого человеческого чувства?
– Розги! – закричал повторно аудитор. – Я его проучу!
По данному знаку один из офицеров с явным нежеланием медленно вышел, и уже подготовленные солдаты вошли неспешным шагом в комнату с берёзовыми вязанками.
– И вы и ваша жизнь в моих руках! – бормотал разгневанный царский служка. – Вы можете тут умереть под ударами.
Наумов молчал. Ещё больше взбешённый этой стоической отвагой аудитор выбежал из-за стола и чуть ли не бросился с кулаками на лицо несчастной жертвы. Но когда он намеревался его ударить, Наумов поднял закованную в кандалы руку и так сильно его ударил, что урядник, повергнутый в грудь, отлетел, не устояв, на несколько шагов.