На мгновение Наталия осталась одна. Женским инстинктом она чувствовала, что приближается Книпхузен; была в этот день меланхолично красивой. Эта разновидность очарования меньше всего подходила к её обычно весёлой физиономии, чертам и характеру, но иногда одевала его для разнообразия, как надевают свежую одежду.
Она задумчиво смотрела в окно, когда скрипнула дверь и послышались шаги, кто-то вошёл; ей не нужно было ни узнавать его по походке, ни смотреть, чтобы убедиться, что это был барон, – она заранее знала, что он придёт.
У него было воспалённое лицо, глаза, налитые кровью, он был чрезвычайно взволнован, потому что обычно холодность и равнодушие были обыденным выражением его лица, на котором была написана усталость.
Наталия медленно обратила к нему какие-то слёзные, грустные, страдающие глаза… ничего не говоря. Молчание этого щебечущего создания имело большое значение, барон стоял, смотрел и молчал также.
– Что с вами? – спросила она его спустя минуту с подавленным вздохом.
– Что со мной? Что со мной? – горько улыбаясь, ответил Книпхузен. – Со мной то, что жизнь опротивела мне, что хотел бы свергнуть мерзкий мир, а потом сам умереть!
– А откуда это нападение мизантропии?
– Ярости! Безумия! – прибавил барон, потирая волосы и дёргая усы.
– По какой причине? – грустно, но кокетливо улыбаясь, спросила девушка.
– По причине, что жизнь – это дьявольская насмешка, гнусность, что в ней ничего не стоящие сорняки буйно вырастают, а самые дорогие цветы засыхают, потоптанные.
– А! Вы в поэтичном настроении; хотите затмить Пушкина и Лермонтова?
– Нет! Нет! Я сжёг бы поэзию, потому что никакой пользы от неё миру нет. Меня бесит, я схожу с ума!
– Но почему вы не можете признаться по крайней мере мне?
– Не знаю, – сказал барон, – вы, может, меня меньше всех сможете понять. Вас взлелеяло счастье, не поймёте отчаяния!
– Но из чего родится это ваше отчаяние?
– Оно растёт под ногами, – воскликнул Книпхузен, – это ежедневная история, мы ею дышим. Такой человек, как он, как Наумов, напрасно погибает, а такое существо, как я, изношенное, испачканное, слабое, жалкое, должно жить и быть счастливым!
Где Господь Бог?
– Вы говорите о Наумове?
– Вы знаете? – прервал живо барон. – Вы знаете? Наумова избили, высекли розгами.
– А завтра его повесят, – холодно добавила Наталия. – Стало быть, это вас волнует? Неужели нам нужно так его жалеть, этого негодного предателя?
– Наталия Алексеевна, это благороднейший из людей, – воскликнул горячо барон. – Я вам повторяю, это герой. И когда он там стонет от боли и позора, мы с вами играем глазами старую любовную комедию.
– Комедию? – подхватила недовольно Наталия.
– О! Я плохо сказал, драму, трагедию, идиллию, – поправился барон, с иронией смеясь.
И он медленно к ней приблизился, взяв белую прекрасную ручку; девушка вся вспыхнула.
– Послушайте меня, – сказал он решительно, – нам нужно поговорить с вами серьёзно.
Наталия посмотрела на него голубыми глазами, в её взгляде светилась плохо скрытая радость, а плохо разыгранный стыд должен был покрыть её.
– Будем с вами искренними, – сказал барон, – я вас страшно боюсь, Наталия Алексеевна, но я испорченный, слабый, пылкий, подлый и люблю вас, хоть знаю, что счастлив с вами не буду. Вы думаете, что для меня тайна – причина перемены в обхождении со мной вашего отца и вас? Вы ошибаетесь, я знаю, что вновь богат, что ко мне перешло какое-то наследство от бабки, вот теперь вы вышли бы за меня замуж! Не потому, что у вас сердце бьётся к старой рухляди, но оттого, что я большой господин и могу вам дать то, чего желаете, – прекрасную судьбу и неплохое имя.
Её сиятельство баронесса Наталия Алексеевна Книп фон Книпхузен! Это звучит весьма красиво! Всё это очень просто и обыденно, так обычно на свете делается. Ну! Хотите выйти за меня, Наталия Алексеевна? Я прошу у вас руку, но ставлю условия.
– Условия? Что это? – выпалила возмущённая тоном и речью Наталия.
– О! Вы меня знаете! Зачем гневаться? – сказал барон. – Давайте заранее попробуем быть мужем и женой, да, я ставлю условия. Что вы хотите? Правда, предлагаю вам немолодого и некрасивого мужа, но человека, что не замутит вам воду, состояние, имя, полную свободу и себя самого на послушное мучение супружеским счастьем; вы тоже должны, кроме часа мечты, что-нибудь принести со своей стороны для меня.
– Любить вас! – глухим голосом сказала Наталия, краснея, гневаясь, но подавая ему руку, потому что её гнев развеяло чувство счастья и триумфа, а этот человек своим превосходством, сарказмом, безжалостной насмешкой подавил её, победил.
– Любить? – спросил со смехом барон. – Но это продлится столько, Наталия Алексеевна, сколько длится любовь растений… жизнь цветов. Узнаете меня лучше, разочаруетесь, будете презирать, наступит проза супружеской жизни и однообразие, на место любви придёт гораздо более забавное кокетство. Нет, мы вдвоём сделаем ещё что-нибудь получше, чем банальная любовь. Вы знали Наумова, он вас любил… вы не можете его спасти, подсластите ему последний час жизни… Отец всё для вас сделает, по вашим просьбам.
– А! Для этого предателя?