– Пойдём! – повторила Магда. – Идём как можно скорей, часы, минуты, секунды сочтены, они дороги, проводите меня… Ления, будь здорова, я уже счастлива, не плачь обо мне, я счастлива!
И, обняв сестру, она скорее бросилась, чем пошла к дверям, а тронутый барон пошёл за ней. Его взгляд в эти минуты упал на строящуюся перед домиком виселицу, от которой уходили рабочие, задрожал, ибо нельзя было избежать её вида, что хуже, тропинка, вытоптанная через площадь, вела около неё. Он хотел вести Магду другой дорогой, но девушка шла быстро и опередила его. Её взгляд не сразу упал на этот белый помост, от которого с песней отходили плотники и солдаты, вокруг валялись щепки и выкопанная земля. Едва Мария это увидела, бросилась с криком к помосту и упала на колени.
Скорее инстинкт благочестия, чем мысль, согнул её колени, она склонила голову, начала, плача, молиться. Потом схватила один из разбросанных кусков дерева и спрятала его под платок.
– Пойдём! – пробормотала она.
Барон хотел подать ей руку.
– Пане, – сказала она, – благодарю тебя, но не могу принять твоей руки, пойду собственными силами, веди меня только. Это честная и достойная рука, всё-таки ты был вынужден поднять её на моих братьев.
В небольшом отдалении от виселицы был тюремный домик, в который посадили Наумова. Солдатам был дан приказ вывести барона и женщину, которая должна была прийти с ним; стражники молча расступились, открыли дверочку и бедная девушка с дрожью вошла.
Внутри так было темно, что в первую минуту она должна была остановиться, боясь шагнуть вперёд; её сердце яростно билось; хотела как можно скорее броситься к нему, но её охватила темнота. Постепенно среди неё она начала различать предметы и увидела растянувшегося на соломе человека, скрученного цепями. Смятая лежанка, словно на ней металась и извивалась боль, была вся запятнана кровью, чёрные пятна покрывали пол. Узник лежал такой сла-сла, что дыхание в его груди почти не ощущалось, тело было неподвижно, как труп.
Магда испугалась, не умер ли, не пришла ли она слишком поздно.
– Стась! – сказал она вполголоса. – Это я! Это я!
Но Наумов был без сознания и ничего не слышал; только глухой стон раздался из его груди…
Девушка опустилась перед ним на колени и приблизила губы к бледному лбу, к пожелтевшему, почти трупному лицу. В деревянном кубке более сострадательный солдат поставил рядом с ним капельку воды; она немного освежила ею ему вески и капнула на запёкшиеся губы. Из них послышался тяжёлый вздох, потом слабый крик.
– Стась! Станислав, это я! Это я! – тихо говорила девушка.
Наконец открылись кровавые глаза, но, казалось, не узнают; удивлённо блуждали вокруг… После долгого периода молчания и ожидания, когда Магда взяла его руку, Наумов медленно начал приходить в себя.
– Это ты! Ах! Где мы? – спросил он.
Магда ничего ещё на этот вопрос ответить не хотела, сомнение было для неё лучше, чем реальность.
– Мы вместе с тобой, – сказала она через минуту, – вместе.
Наумов хотел отползти и встать, но не имел сил, его обременяли кандалы. Он только застонал и упал на солому.
– А! Я всё понимаю, – отозвался он, – но почему тебя тут заперли? Они и тебя забьют… за то, что меня видела, что была свидетелем… что можешь говорить и жаловаться… Я русский, мне стыдно, стыдно за своих русских братьев, так же как я горд, что умираю за моих братьев поляков. Позор палачам, почёт жертвам! А! Зачем ты сюда пришла? Для чего ты это видела?
– Я пришла… – прошептала Магда, – потому что навеки твоя, потому что на мгновение нас соединит брак… мне это обещали.
– А завтра? – спросил Наумов.
– А завтра… умрём оба… – сказала с равнодушным смирением девушка.
Их ладони сжались.
У двери послышался шорох – военный священник, присланный генералом, входил с дьячком; несли книгу, церковное облачение и свечи.
Наумов открыл глаза и хотел что-то сказать, но девушка угадала его мысли и шепнула ему:
– Лучше этот, чем никакой? Чем же нам повредит благословение?
Узник оставался неподвижным, только вздохнул.
– Я католик… – сказал он ей, – мать меня воспитала в этой вере, мне приказывают от неё отказаться… здесь церковь официально даже во мне преследует отступника… потому что не знает свободу совести. Согласились на брак, но должны были догрызть меня этим попом.
Полковой священник отец Сергий когда-то был хорошим знакомым Наумова, в полку принадлежал к самым либеральным, пока вольнодумство давало некоторую порядочность, прикрытие и считалось признаком и образованностью, ещё молодой, довольно способный и неплохо образованный, как для русского священника, имел немного чувства в груди, но под господством новых патриотических впечатлений он стал вдруг самым ярым фанатиком православия.
Таким образом, он был в довольно неприятным положении и хмуро молчал.
Он переодевался в торжественное облачение, любопытным и тревожным взглядом смотря на жениха, лежащего в соломе, и на сидящую рядом заплаканную девушку.
Он бы охотно их пожалел, если бы ему это позволяло общее настроение; запрет и преследование подавили в нём чувства; он, послушный, смотрел на эти жертвы с отвращением.