Стол, который минутой назад служил алтарём царского правосудия, теперь должен был представлять трон Божий; на нём уже стояла позолоченная, обитая бархатом Евангелие, стояла, как напоминание о том, чего люди могут допустить, зная правду и искажая её применение в жизни.
Ни один языческий алтарь с мраморным Юпитером, намащённый благовониями и окрашенный в фиолетовый цвет, не был большей насмешкой над божеством, чем это Евангелие, стоявшее на столике, на котором мгновение назад подписывали смертный приговор и бездушную пытку. Божье слово служило для освящения дела дьявола, в доказательство, что им безнаказанно можно злоупотреблять; склоняли перед ним чело, а не подпускали его к сердцу. Была это новая форма бездумного идолопоклонства.
Молодой поп, привыкший к безразличному проглатыванию жизни, не зная, что с собой делать, что чувствовать, что думать, потому что его сердце боролось с приказами, которые получал, и иначе истолковывало положение, чем официальная бумага, был как безумный.
Он должен был исполнить обряд, большая, трагическая сторона которого не смела втиснуться в его сердце, закрытое на печать с чёрным московским орлом. Однако рука дрожала, он был беспокоен, не знал, что делать – плакать, гневаться или упрекать.
Наумов вновь попытался встать, и с помощью подруги, собрав последние силы, он наконец встал, зазвенели кандалы; только теперь лопнуло одно перепиленное звено; к счастью, никто этого, кроме Магды, не видел, потому что духовный урядник, может, чувствовал бы себя обязанным сковать кольцо, которое посмело ослабеть у осуждённого… какой-то лучик надежды вступил в сердце девушки. Узник качался на ногах, слабел, но молча пошёл к алтарю; священник живо, беспокойно начал читать молитву, казалось, будто бы он как можно скорее хочет избавиться от тяжёлой для него обязанности.
Обряд, в котором не хватало множества обычных формальностей, однако продолжался для обессиленного человека чересчур долго. Когда молодожёнов обводили вокруг стола, заменяющему алтарь, Наумов едва не потерял сознание, а при последних словах капеллана, в голосе которого чувствовалось совсем не официальное волнение, дьячок подхватил узника, увидев, что бедняга качается, не в силах удержаться на ногах.
Сию минуту поп начал как можно скорей раздеваться, и велел выносить церковные принадлежности, его голос дрожал, человеческое чувство душило, а он опасался его выдать, чувствуя, каким было бунтовщическим! Его капелланского мужества даже не хватило на несколько прощальных слов. Он только пробормотал приглушённым голосом:
– Бог – отец всех на небесах… жизнь на земле коротка, милосердие неисчерпаемо.
Он не мог ни больше, ни иначе их утешить, эти слова едва пробились сквозь его стиснутые губы, он спешил, вытерал с лица пот, казался чуть ли не несчастнее двоих обречённых, потому что его совесть была неспокойна.
Наконец всё кончилось, священник вышел, дьячок, взяв под мышку вещи, огляделся, не осталось ли что, задержался и многозначительно закашлял.
Нигде на свете в подобном положении самый жалкий слуга алтаря не подумал бы о заработке… о гроше, но русский церковный служка не забыл, что ему следует заплатить. Магда поискала в карманах, нашла в них бумажку и бросила её ему на пол… он жадно нагнулся, поднял, спрятал и, не поблагодарив, вышел. Улыбка на его лице доказывала, как он радовался такому везению; другой бы на его месте не подумал об оплате, он добыл из трупов последний грош! Молодец!
Они были одни – в комнатке остался только запах церковных кадил, напоминающий похороны, без которых ни одна церемония обойтись не может, и потушенных восковых свечей.
Затем почти немедленно на тот опустевший стол пришедший солдат поставил простой подсвечник с сальной свечой, потому что на дворе уже темнело, а потом он же украдкой, тихо поставил поднос с чаем и хлебом… несколько раз он взглянул на Наумова, указывая глазами на поднос, но узник этого не заметил, а прибывший как будто боялся, должен был как можно спешней уйти.
Только в дверях он потёр свои коротко остриженные волосы и нетерпеливо указал на поднос отчаянным движением руки.
Магда это заметила; посадив больного на пол, она побежала за бодрящим напитком, чтобы самой ему принести. Она чувствовала себя сильной и храброй – в неё вступила какая-то странная, неопределённая надежда. Взяв чашку, к своему великому удивлению она увидела под её донышком белую бумагу. Очевидно, она была подброшена туда специально. Она жадно её схватила, но, приблизив к свече, с грустью убедилась, что не сможет её прочитать, поскольку была написана по-русски.
Дрожащей рукой она подняла её вместе со свечой к Наумову; на случай того, что кто-нибудь придёт и подглядит, она закрылась чашкой. На бумаге Наумов с трудом прочитал слова, словно начертанные с неуверенной поспешностью и специально изменённым почерком: