переходит к нему. Нет ничего таинственного в дряхлом доме,
пока нет ничего странного и в Лукьяныче „дряхлом вольно-
отпущенном", изображенном пока лишь типически, как „ста-
рый дворовый, принадлежащий к поколению не отцов наших,
а дедов". Лукьяныч еще не имеет облика тех „оригиналов",
в любви к которым укорял Тургенева Анненков.
После осмотра дома, когда Лукьяныч „странно посматри-
вал" на рассказчика, когда он говорил „глухим голосом", отве-
чал ему „угрюмо", когда он „глухо засмеялся" при вопросе
о незнакомке, дом принимает в воображении рассказчика новый
облик,—он, подобно Лукьянычу, хранитель тайны незнакомки,
следы которой скрыты в доме. Находясь у себя дома, рас-
сказчик не может отделаться от воспоминаний о Михайлов-
ском, месте, где разыгрался загадочный случай.
„Лукьяныч, с своими таинственными взглядами и сдержанными речами,
с своей холодно-печальной улыбкой, тоже безпрестанно приходил мне на па-
мять. Самый дом, когда я вспоминал о нем, — самый тот дом, казалось,
хитро и тупо поглядывал на меня сквозь свои полузакрытые ставни и как
будто поддразнивал меня, как будто говорил мне: а все же ты ничего не
узнаешь!" (стр. 259).
Возвращаясь после недельного отсутствия в Михайлов-
ское, подходя „к таинственной усадьбе", рассказчик „чувство-
вал довольно сильное волнение" (стр. 259). В этом состоянии
духа он узнает о самоубийстве Лукьяныча и, естественно, что
и смерть эта, и дом вызывают в нем лишь чувство ужаса и
суеверного страха. Лишь после отъезда, спустя месяц, и то
понемногу, „все эти ужасы, эти таинственные встречи" вышли
у него из головы. Первая глава повести оканчивается, акцен-
тируя таинственное, доводя его до наивысшей точки—таин-
ственность вокруг незнакомки и ее любви дана в сильном
сгущении.
Роль допытывающего, разведывающего остается у рас-
сказчика и во второй главе, только разница по сравнению
с первой главой в том, что результаты расследований, хотя
попрежнему безуспешны, но не столь загадочны. Но с рас-
сказом о третьей встрече на маскараде, таинственное снова
входит в рассказ. В женщине в домино рассказчик признает
красавицу, дважды поразившую и взволновавшую его вообра-
жение, „по какому то тайному голосу, который внезапно заго-
1361
ворил в нем" (стр. 265). Но даже теперь, когда он разгова-
ривает с ней, когда „прекрасное сновидение" вдруг стало дей-
ствительностью, статуя Галатеи — живой женщиной, сходящей
с своего пьедестала в глазах замирающего Пигмалиона, он
„не верил себе", „едва мог дышать", „странное смущение"
овладело им.
