раде—раскрывает конец любовной истории, характеризуя его
мотивом безнадежного горя незнакомки и мотивом измены не-
знакомца, вводящим новое, чисто эпизодическое лицо, объ-
ясняющее измену, — женщину в домино с голубенькими
глазками.
1) См. З е л и н с к и й , т. III, 475; там же отзывы Дружинина, И. С.
Аксакова, Ап. Григорьева.
1361
Вся история любви незнакомки, сжатая до трех моментов,
фиксирующих каждый в отдельности лишь определенный этап
в развитии страсти, имеет особую форму развертывания сю-
жета. О любви незнакомки читатель узнает лишь то, что во
время своих встреч видит, слышит и наблюдает рассказчик.
Вот почему развитие действия дается в форме следующих
друг за другом портретов героини и героя; переход от одного
портрета к другому в последовательном ряду их образует сю-
жетное действие. В рассказе о первой встрече описывается
лишь внешность героини, охваченной страстным волнением;
незнакомец очерчен вскользь („мужчина такого же почти
роста, как я", стр. 244) *); при второй встрече помещены
портреты обоих действующих лиц; она — с выражением
„страстного, до безмолвия страстного блаженства", а незна-
комец „глядел на нее смело и весело и, сколько я мог заме-
тить, не без тайной гордости любовался ею. Он любовался
ею, злодей, и был очень собою доволен и не довольно тронут,
не довольно умилен, именно умилен" (стр. 253). Переход от
первого портрета героини ко второму обнаруживает нароста-
ние и усиление в ней чувства любви, а портрет незнакомца,
в котором подчеркнуты недостаточная умиленность воз-
любленною и самодовольство, помещенный рядом с портретом
героини, уже заключает намек на развязку любовного действия,
которая тоже дана в портретной форме. Наблюдая за героиней
на маскараде, рассказчик отмечает ее позу, в которой „было
что то до того безнадежно-горестное" (стр. 265), „протянув
голову и уронив обе руки на колени, сидела она равнодушно
и небрежно" (стр. 269).
А за портретом незнакомки следует портрет незнакомца,
и это следование устанавливает определенные между ними от-
ношения. „Я узнал его тотчас: он почти не изменился. Также
красиво вился его русый ус, такой же спокойной и самоуве-
ренной веселостью светились его карие глаза... Поровнявшись
с нами..., он прищурился, и чуть заметная, но нестерпимо
дерзкая усмешка шевельнула его губы" (стр. 269—70).
Такая свернутая сюжетная форма не была чем то новым
в „Трех встречах". Мы находим ее еще в „Записках охот-
ника". Так, сюжет „Свидания" имеет еще более эмбриональ-
ный характер: в раскрытии сюжетного действия выдвинут
