...Валерия и представить не могла, что погоня уже следует по пятам. Спустя три дня с того момента, как девушка с Джамалом отправилась в Ташкент, к Лебедеву подошел незнакомец. Он представил доказательства, что является доверенным лицом семьи Хмельницких и уполномочен ими сделать все, чтобы возвратить Валерию обратно. Дело кончилось в ресторане, где подпоенный агентом помощник капитана рассказал, как помогал хорошенькой девице и ее высочайшему покровителю, как посадил ее вместе с провожатым Джамалом на поезд до Ташкента.
Когда через вагон проходили контролеры, она притворялась спящей, а Джамал предъявлял билеты.
...На станции Расторгуево с контролером вошел жандарм. Он обратил внимание на Валерию и спросил, кто она такая. Джамал ответил, что это его жена. Тот потребовал паспорт. По паспорту жене татарина было 45 лет. «Как ваша фамилия?» – спросил Валерию жандарм. И тут силы ей изменили. Она смешалась и ответила: «Новицкая». – «Нет, вы не Новицкая. Вы – Хмельницкая». Он немедля попросил контролера привести двух других жандармов, которые сопровождали ее в Тифлис. Не может быть, чтобы они не помнили молоденькую мамзель, из-за которой поднялся такой скандал. Однако, когда прибывшие жандармы стали разглядывать измученную приключениями Валерию в ее татарском наряде, никто из них не решился подтвердить, что она и есть Хмельницкая.
И все же на свой страх и риск жандарм арестовал Валерию. Ее и Джамала заставили покинуть вагон и привезли в участок. Там первым делом осмотрели сумочку, которую Валерия держала в руках.
– Где яд?
– Что? Ах яд... Я оставила его в Тифлисе, в кармане платья.
– Мы проверили – его там нет.
«Им все известно, – думала Валерия. – Даже про яд. Я погибла. Все погибло». Ее бил озноб. Увидев это, полицмейстер принес ей кофту жены и дал чаю. Валерия согрелась.
– Кто вы? Будете говорить?
– Я Хмельницкая, шестнадцати лет, вероисповедания православного.
Скрипело перо. Валерия спокойно, глядя перед собой, сказала: «Фамилия Хмельницкая пишется через «е».
Полицейский, составлявший протокол, поднял от бумаги глаза и тут же выскочил из-за стола: девушка, склонив голову на бок, медленно сползла со стула.
...А в Тифлисе полицейские допрашивали мать Валерии. Сорокалетняя женщина всякий раз показывала иное, ссылаясь на то, что у нее от неприятностей мутится разум. Несмотря на все увертки, полицейские заставили ее отдать письменное обязательство его высочества, которое особенно требовали из Петербурга. Расставание с этой бумагой так расстроило Хмельницкую, что тут же в участок пришлось вызывать доктора. Допрос перенесли на следующий день.
Интереса ради дознаватель вытащил бумагу из плотного конверта с императорским гербом и прочитал:
«7 февраля 1900 год г. Ташкент.
Глубокоуважаемая Елизавета Николаевна!
В начале 1900 года я просил руки Вашей дочери Валерии и получил согласие. Приемлю священный долг ко дню совершеннолетия Валерии Валериановны передать в ее распоряжение имущество ценностью в 160 000 руб.
В случае моей смерти прошу Вас предъявить обязательство мое в Мраморный дворец моим родным, а состоящему при мне полковнику Дубровину я тайно повелел выдавать Валерии Валериановне по тысяче рублей ежемесячно на личные ее расходы. Письмо это должно быть известно только Вам и мне. Преданный Вам Великий князь Николай».
«Однако, – хмыкнул про себя полицейский, – есть отчего мамаше в обморок хлопнуться...»
«Проклятье! Проклятье!» – как в бреду шептала Хмельницкая. Она то билась в постели, то жалобно стонала. Старшая дочь Варвара беспрерывно меняла на ее огнем горящем лбу отжатые в холодной воде повязки.
Надо было прожить долгие годы с детьми на двадцать рублей в месяц, обивать пороги благотворительных заведений, унижаться, трудиться как каторжной день и ночь, чтобы почувствовать сокрушительность этого удара. Она потеряла состояние! Подумать только: «По тысяче рублей ежемесячно на личные расходы!» О Боже! Лучше бы никогда не иметь надежды на сказочное богатство, чем потерять его так легко, так глупо.
Через несколько дней Хмельницкую, враз похудевшую, с глазами, обведенными лиловатыми кругами, снова доставили в участок.
– Вы присутствовали на венчании дочери? Разве вы не знали, что его высочество женат?
Елизавета Николаевна прикладывала к глазам платочек.
– Ах, это венчание... Не я его затевала. Я была лишь свидетельницей, не смея перечить воле князя.
– Стало быть, вы видели, что дело нечисто, и постарались сберечь обещание любовника дочери жениться на ней для шантажа?
