Я даже попыталась деловито сплюнуть в сторону, правда, получилось не очень театрально, зато Калганов притих на какое-то время, съежился. И вдруг снова разразился лающим кашлем, будто у него нутро выворачивало. Худо ему было, аж согнулся пополам. Я поднялась с бревна, бросила на него взгляд, полный презрения и уже собралась уходить, но тихий, миролюбивый возглас остановил.
— Стой, ляля… Слушай, я тут рябчика вчера подстрелил, крыло малехо дробью покоцал, а он живой — сука, в логу скачет, может, тебе его поймать? Выходишь — в лес отпустишь. Ты же зверюшек любишь, я знаю.
— А вы с чего такой добрый стали? Поймали бы сразу да свернули башку, чего птицу мучить? Я, вообще не пойму, вам есть нечего? Вы зачем живые существа губите просто так? Нравится убивать?
— Ух, защитница выискалась! Любительница природы… (нецензурно)
— И не выражайтесь! Здесь вам не «кают-компания». Прощайте!
Я наивно думала, что последнее слово осталось за мной, но уже через несколько метров меня дернули за ворот куртки.
— А наша дружеская беседа еще не закончена! Куда метнулась?
— Руки убрал! Если со мной что-то случится, тут такой кипиш будет, что тебе точно несдобровать, и лесные «ухоронки» не помогут. Выкурят, как старого барсука из норы. На тебе уже столько грехов числится, меня еще на шею повесишь — надорвешься.
Вместо того, чтобы ответить, Захар спокойно, совершенно не торопясь, вытащил из кармана штанов нож — «бабочку», расправил передо мной тонкое длинное лезвие и провел вдоль него языком, с усмешкой следя за моей реакцией.
— Ты сейчас со мной пойдешь, куда я скажу. Будешь рыпаться, придется тебя порезать, потому веди себя тихо. А бояться не надо. Я для тебя буду добрый дяденька, если слушать будешь и делать все, что скажу.
— Не сходите с ума. Уберите пику. Что я вам сделала?
— А ничего не сделала. Я тебя, может, потом отпущу. Даже целехонькой отпущу. Ты глупая, молодая телочка, у меня дочка такая же могла быть. Ну, пошли, чего стоишь. Делу, как говорится — время, потехе — час. Это не Маяковский тебе, это — народная пословица.
На подгибающихся ногах я пошла с ним в лес, совершенно не понимая, что задумал Захар и какая роль отведена мне. Происходящее казалось обрывком дурного сна, репетицией дешевого триллера с психом-маньяком в главной роли.
Я даже пару минут честно ждала, что Захар остановится и начнет смывать с себя мерзкий «зэковский» грим. Превратится в обычного добродушного актера и мы вместе посмеемся над моим театральным дебютом. Но приходилось подчиняться грубым приказам, перемежающимся с новыми приступами кашля. Уже в глубине леса на поляне, заросшей страусником, Захар заявил:
— Лифчик свой дай сюда!
— Зачем?
Я остановилась, как вкопанная, и теперь уже смотрела на него с подозрением и страхом.
— Оглохла? Лифчик, говорю, снимай, мне нужна твоя тряпка! Или тебе помочь…
— Я сама.
— Быстрее!
Я отвернулась и медленно стащила с плеч бретели бюстгальтера, а потом вытащила его через рукав футболки. Не глядя, бросила в сторону Захара, и он поймал на лету комок эластичной ткани.
— У березы сиди пока, ближе не ходи!
Пару минут я смотрела, как Захар привязывает бюстгальтер к низкой ветке дерева, что изгибалась в сторону замшелого пня, окруженного высокой густой травой. Когда же я наконец поняла замысел уголовника, кинулась умолять.
— Пожалуйста, не надо этого делать! Он же человек, так нельзя!
Захар повернулся ко мне с выражением откровенной злобы на землисто-сером лице.
— А я за как раз чистоту рода человеческого! За кровь предков наших, что в боях за землю русскую полегли, за отцов и матерей…
Я всхлипнула, стараясь удержать слезы:
— Что бы вам Лиля не говорила, но вы всей правды не знаете… Рай тоже был на войне, он на самолете летал и врагов бил, он — герой! Его взяли в плен и опыты проводили насильно, потому он и стал необычным — особенным. Самое главное, он нашу землю защищал, его уважать надо, а вы…
— Был в плену, значит, трус и предатель! Подохни, но не сдавайся, — процедил Захар, закончив маскировать капкан.
— Он сознание потерял, чуть не умер… Его долго лечили, — убеждала я.
— А когда понял, что превратился в животное, надо было правильное решение принять.
— Да какое решение? Рай ни в чем не виноват, он — жертва!
— А вот как считаю я! — рявкнул Захар. — Коли сломали тебя и ты зашкварился, так чего долго тянуть… Если хоть еще немного мужик — так поди и вскройся, не погань собой мир.
От этой железной блатной логики меня передернуло. Забыв о всякой осторожности, я принялась спорить:
— Может, это как раз и есть та самая трусость — умереть от своей руки, все равно что сбежать с поля боя!
Глаза моего похитителя налились бешенством:
— Зачем жить, если ты — ур-род?! — брызгал слюной Захар.
— Но ты тоже моральный урод, почему не «вскрываешься»?
— Ты меня с кем сравнила, сучонка мелкая?
От его увесистой оплеухи я полетела на землю. Лицо невыносимо горело, во рту появился противный привкус крови, кажется, у меня губы разбиты. Я сплюнула на траву, так и есть… Откашлявшись, Захар пнул меня в бок носком сапога.
— Вставай! Чего растелешилась, некогда возиться!
