Сколь прекрасен был этот иконостас! Установленный вдоль восточной стены церкви, отделяющий алтарь от собственно пространства храма, со своими пятью рядами икон, помещенных на тябла, он почти касался потолка. Венчался иконостас крестом. Ниже следовали праотеческий и пророческий ряды, иконы, запечатлевшие события двунадесятых праздников, Тайную вечерю, и деисус – молитвенники за народ: Богородица, Иоанн Предтеча и угодники Божии. Иконы сияли яркими красками и золотом. Посреди иконостаса располагались двойные двери, именуемые Царскими вратами; на них были написаны Благовещение и четыре евангелиста. И все это создал старый отец Стефан.
Часть иконостаса была пока закрыта полотном. Этой ночью старик собирался завершить последнюю маленькую икону в самом верхнем ряду. Утром, перед службой, Севастьян установит ее на нужное место. И так сие творение будет завершено во славу Божию.
И во славу Руси. Ибо Севастьяну было ясно одно: теперь, в последние дни перед концом света, Господь намерен возвеличить Русь.
Как же она исстрадалась! Два века мучилась она, раздробленная, под ярмом татар. Со всех сторон грозили ей враги. С юга, из степей, налетали ураганом татары; на востоке – татарский хан, царь, как называли его русские, и его подданные, волжские булгары, безраздельно властвовали в своей огромной империи. А на западе появилась новая несметная сила, ведь, когда старая Русь пала под натиском монголов, балтийское племя литовцев, бывших язычников, а теперь новообращенных католиков, воспользовалось слабостью русских, и теперь литвины обрушились на западные пределы русичей и заняли их земли вплоть до самого древнего Киева.
Однако Русь медленно оживала и исцелялась – и все благодаря Москве.
Возвышение Москвы поражало. Оно началось с тех пор, когда хитроумный и проницательный правитель этого маленького княжества взял в жены сестру татарского хана и сделался великим князем. Будучи представителями ханов, московские князья постепенно превзошли всех своих соперников; Рязань, восточнорусский город Нижний Новгород, даже могущественная Тверь – все они теперь признавали главенство Москвы. Затем, в 1380 году, получив благословение знаменитого монаха Сергия, Москва наконец разбила татарское войско в великой битве на Куликовом поле, у реки Дон. Резиденция митрополита православной церкви теперь тоже располагалась в Москве. И кто знает, хотя татары все еще грабили землю русскую и требовали дань, когда-нибудь Москва, пожалуй, поможет Руси освободиться.
Когда завершили последнее песнопение, тропарь, Севастьян проводил отца Стефана в его келью. Долгий Великий пост совсем лишил старца сил, и он казался особенно дряхлым и хрупким. Севастьян с нежностью глядел на него. Случайно они оказались дальними родственниками, ведь оба происходили от крестьянской женщины Янки. Однако в первую очередь Севастьян испытывал к старцу благодарность. Он всю жизнь был учеником Стефана. Когда-то старец объяснял ему, несмышленому мальчишке, смысл православного восьмиконечного креста с его двумя дополнительными поперечинами: изголовьем и идущим наискось подножием, которые отличали православный крест от католического.
А теперь он в совершенстве овладел и искусством иконописи: научился выбирать просохшую ольховую или березовую доску, выравнивать и выглаживать ее поверхность, оставляя, однако, шероховатые «поля» по краям, наклеивать льняную паволоку, покрывать доску левкасом из рыбьего клея и алебастра и лощить до гладкости, процарапывать очертания намеченной фигуры острым стилом, накладывать листики сусального золота для нимбов, а потом писать слой за слоем – краской, растертой на яичных желтках с вином, и твореным золотом, чтобы придать иконе ее восхитительную глубину. И наконец, много дней спустя, иконописец дополнительно покрывал доску лучшей олифой, которая пропитывала ее, не давала краскам пожухнуть и сообщала иконе ее божественное тепло.
Придя к себе в келью, отец Стефан отпустил Севастьяна и сел за свой рабочий стол. На иконе, изображающей праотца Авраама, ему осталось положить последний слой краски, который преобразит целое. Завтра ее можно будет установить на иконостасе для торжественной службы, а олифой пропитать потом. Отец Стефан был человеком смиренным. «По сравнению с безыскусной красотой икон Андрея Рублева, – говаривал он, – мои иконы ничто». Но как бы там ни было, иконостас он создал. А теперь, глядя на незавершенную икону, стал читать молитву.
«Как странно, что эта алтарная перегородка проживет всего тридцать восемь лет», – часто размышлял он, ведь, произведя множество подсчетов, Церковь решила, что в 7000 год, 1492-й по западному исчислению, настанет конец света. Отец Стефан предполагал, что Севастьян еще увидит светопреставление. Однако не ему дерзновенно мудрствовать о столь великих тайнах. Ему надлежит писать иконы во славу Божию до самого конца.
Он склонил голову. А потом произошло что-то удивительное.
