Существовали две могущественные фракции: одну составляли потомки либо древнерусского княжеского дома, либо литовских правителей, а вторую – примерно тридцать пять влиятельнейших боярских семейств, ядро Боярской думы.
Этих-то коварных интриганов Иван и победил. Они ненавидели его мать за ее польское происхождение и презирали его жену, ибо когда он, подобно древним ханам, призвал пред очи свои полторы тысячи самых прекрасных невест, то избрал, разумеется, представительницу древней фамилии, но не из числа своих врагов. Однако при этом заставил их покориться своей воле. Он правил, опираясь на свой собственный ближний круг доверенных лиц невысокого происхождения, и женился по любви.
Борис никогда не видел супругу царя, Анастасию, но часто о ней думал. А думал он о ней, потому что, вернувшись в Москву, должен был вступить в брак и в своих мечтах уже отвел будущей жене ту роль, которую, как все знали, играет при царственном супруге прекрасная Анастасия.
«Она утешает его во всех горестях. Она – его опора, – говорили все в то время. – Она – единственная, кому он может доверять, и он первый признаёт это».
Может быть, семья ее и не принадлежала к числу крупнейших землевладельцев, но была весьма и весьма знатной. В то время они носили фамилию Захарьиных; немного позже они сменили родовое имя и стали именоваться по-другому – Романовы.
Борис недолюбливал князей и вельмож. Почему он должен их поддерживать, если те стремились захватить все высокие посты и оставить одни лишь объедки с царского стола представителям служилого сословия вроде него? Однако при самодержавных князьях московских люди, подобные ему, могли возвыситься.
Ведь при самодержцах ничем не примечательные фамилии, вроде Бобровых, могли на что-то надеяться. Намереваясь лишить власти могущественные кланы, московские правители наделили незнатные семейства, вроде славных Морозовых или Плещеевых, огромными состояниями. Более того, служилое сословие на Руси, в отличие от большинства западных стран, не сопротивлялось деспотам-самодержцам, а поддерживало их, потому что самодержец мог награждать и миловать по своему хотению, предпочитая родовитым князьям и боярам того, кто попал в случай.
Два года тому назад Иван созвал «избранную тысячу» лучших «детей боярских», как именовалось тогда служилое дворянское сословие, включая и людей невысокого звания, и потребовал, чтобы им пожаловали поместья под Москвой, поближе к нему. Борис, к своей немалой досаде, в ту пору был слишком юн и не попал в число избранных, так как служить набирали начиная с пятнадцатилетнего возраста, однако с радостью заметил, что не всем избранным нашли поместья под Москвой. А Русское, хотя и жалкое именьице, располагалось недалеко от столицы.
«Мое имение ближе к Москве, чем у многих из них, – с удовлетворением мысленно отметил он. – Вскоре царь призовет меня к себе».
Вот о чем думал Борис Бобров, плывя по реке и снова и снова мысленно возвращаясь к своей встрече с царем.
Стан еще спал, лодки, вытащенные на берег, лежали рядами, в предрассветной тишине сливались тени. Река словно замерла неподвижно, небо опустело, даже немногие ночные птицы как будто предпочли более не нарушать безграничного покоя медленно гаснущих звезд.
Борис стоял на речном берегу. Прямо у его ног вода казалась черной, хотя дальше на поверхности широкой реки, там, где на речные волны падал бледный звездный свет, виднелась серебристо-серая полоса. Он пристально глядел на восток, надеясь различить на горизонте первые признаки рассвета, но пока ничто не предвещало восхода солнца.
Он пробудился рано и тотчас же поднялся. Было зябко и сыро. Накинул шубу, тихо вышел из своего походного шатра во тьму и зашагал к реке.
Почти всегда его охватывало в этот утренний час странное чувство. Сначала где-то в глубине его тела, под ложечкой, рождалось томление и грусть. В безмолвии, под бескрайними темными небесами он чувствовал себя столь же бесконечно одиноким. Ему казалось, будто из тесного лона сна он перешел в другое, в лоно самой Вселенной, возможно беспредельное, а значит, он навеки заключен в нем, точно пленник, и навеки одинок.
Он спустился на берег к лежащим у воды лодкам, к длинному ряду теней. Перед ним простиралась огромная река, беззвучно несущая свои воды куда-то вдаль.
Горечь его была сродни нежности. Она походила на беседу, в которой никто не произносит ничего вслух. Словно бы юноша решил в сердце своем: «Что ж, я принимаю свою судьбу и навеки остаюсь в одиночестве. Вечно мне странствовать по опустевшим ночным путям».
И однако, печально смиряясь с волей Вселенной, даже вступая в таинственную область, где уже нет места слезам, он ощущал, как внутри него разливается тепло, словно сладкое утешение после долгих рыданий. В глубинах его тела были сокрыты неизмеримая радость и даже любовь – и вот они открывались ему в эти безмолвные предрассветные часы.
Стоя в тени, он вспомнил о своих родителях.
