С тех пор историки неоднократно изучали обширную переписку между царем Иваном и князем-изгнанником. Она стала краеугольным камнем нескольких биографий Ивана. И невозможно не отметить, что террор в Ивановом царстве начался спустя всего несколько месяцев после бегства этого невельможного князя.
– Правда ли, что царь заточил их в темницу? – тихо спросила она.
– Всего на шесть дней.
– А скольких казнил?
– Всего троих.
– Прилюдно?
– Разумеется.
– А потом перед всем народом приказал вырвать языки оставшимся?
– Нет. Пятьдесят из них царь повелел бить кнутом, вот и все. И они это заслужили.
– А языки им вырвали?
– Нет, только немногим. – Он помолчал; лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым. – Был раскрыт заговор. Они замышляли измену.
– Их вина доказана?
– Был раскрыт заговор. И это все. – Он встал из-за стола. – Уверяю тебя, никаких Земских соборов более не будет, – добавил он с коротким, неловким смешком.
Елена более не задавала вопросов. Она не спросила, принимал ли он участие в подавлении мятежа. Ей не хотелось знать. Что она могла сказать? Что могла сделать? Медленно, немного неуверенно она подошла к нему и обняла в надежде, что, возможно, ее любви под силу исцелить его от зла. Однако он знал, что ее любовь непременно предполагала прощение, и, не приемля прощения, безмолвно отвернулся от нее. Лишь по тому, как он едва заметно сгорбился, она поняла, что он пытается защититься от нее.
Если бы только она могла помочь и ему, и себе самой в этой сгущающейся мрачной ночи! Более того, в глубине души она тайно полагала, что пожертвует собой, лишь бы спасти его заблудшую, погибающую душу.
Но спасение души, может быть, требовало большего искусства, чем было дано ей.
Этой ночью, когда они разделили ложе, она попыталась ему отдаться. Однако он, подобно зверю, почувствовавшему вкус крови, жаждал дикой страсти, той, что, по ее мнению, более прилична кошке, а не мужней жене. Этого хищного зверя в своем муже Елена и боялась. А он – как он, чающий спасения и забвения в страсти, чающий спутницы, столь же сильной, как и он, и способной не отстать от него в его бешеной ночной охоте, как мог он обрести утешение в ее любви, неотделимой от молитвы?
Он забылся беспокойным сном. Она, отдавшись ему, но инстинктивно понимая, что этого недостаточно, притворялась, что спит.
Ночью он встал и ходил по опочивальне. На рассвете она увидела: Борис глядит сквозь пергамент, затягивающий окно, на серый, едва забрезживший свет.
Молить, чтобы он остался? Она не знала. Кроме того, ею овладевало ощущение неудачи, усталости, утомления.
– Забыла тебе сказать, – ничего не выражающим голосом произнесла она, – занедужила жена Стефана-священника.
Всякий раз, думая о своих домочадцах, Михаил-крестьянин убеждался, что все решил верно. Его старший сын уже женился и жил на другом конце деревни. О нем Михаил мог не беспокоиться.
Были у него еще младшие ребятишки – сын с дочкой, но тем не исполнилось и десяти.
А еще сын Карп, и непонятно было, что с ним делать.
– Ему уже двадцать исполнилось, а он все не женат, – печально повторял он. – Как же прикажете мне с ним поступить?
– Спроси лучше, как с ним поступит половина всех мужей в наших краях, – замечал старый управляющий.
Несомненно, женщин он привлекал: стройный, темноволосый и статный; дело было не только в том, что он двигался с непринужденным изяществом; не только в том, что он ездил на крестьянской рабочей лошадке так, словно это боевой конь; не только в том, что в толпе он тотчас начинал отыскивать пригожее личико своими карими, с поволокой глазами; дело было в его внутренней свободе, неукротимости, которые изнывали в деревенской тесноте. Многих женщин охватывала сладострастная дрожь предвкушения, стоило только им его увидеть. Нескольких девиц в Русском он без труда соблазнил. Еще несколько замужних женщин втайне предлагали ему себя. Он наслаждался – сначала завоевывая избранную жертву, а затем ловко и искусно выискивая, что доставит ему и ей наибольшее наслаждение.
Михаил, хотя и обеспокоенный поведением Карпа, все же не жалел, что тот остался в доме, ведь Карп помогал ему. Несмотря на тяжелые условия и повышенную барщину, на которой настоял Борис, крестьянину и его сыну удавалось получить неплохую прибыль от продажи зерна.
Обнаружился у них случайно и еще один, неожиданный, источник дохода.
Произошло это три года тому назад, когда Михаил наткнулся в соседнем лесу на медвежонка, мать которого убили охотники. Увидев маленького слабенького детеныша, всего-то нескольких недель от роду, он не нашел в себе сил прикончить его или бросить на произвол судьбы и на потеху всей деревне принес домой. Жена его пришла в ярость.
«Ты что же, мне его кормить прикажешь?» – вскричала она.
Но, к его удивлению, Карп очень обрадовался. Он умел обращаться с животными; за полтора года, что медведь прожил в неволе, Карп научил его плясать и показывать простые трюки и с готовностью спустил бы медведя с цепи, чтобы тот лучше научился исполнять нехитрые фокусы.
