Частенько Карп зарабатывал по нескольку монет, показывая медвежьи «представления» на маленькой рыночной площади Русского. Он уже дважды возил медведя по реке до самого Владимира и возвращался с несколькими деньгами.
«Большого богатства так не нажить, – замечал Карп, – но на содержание свое он заработает, да еще и какая-никакая прибыль останется».
Так и еще кое-какими способами, держа все в строжайшей тайне, чтобы не возбудить чьей-нибудь зависти или подозрения, Михаил откладывал деньги. Цель он преследовал весьма простую. «Накоплю достаточно и откуплюсь от своего боярина Бориса. Да еще оставлю немного Иванко, чтобы он через год-два к нам присоединился, если захочет», – сказал он членам своей семьи.
Дело в том, что над Русским постепенно сгущались тучи. Его родич Лев, местный сборщик налогов, поведал ему это с глазу на глаз.
– Царь хотел бы обложить податями все царство Московское, кроме опричнины, – сказал купец. – Но дело в том, что ему отчаянно нужны деньги. Он будет выжимать из вас последний грош.
Без сомнения, Борис тоже ужесточит условия. Пора было уходить.
– А куда нам идти? – спросил Карп.
Ответить было нетрудно.
– На восток, – сказал Михаил. – На новые земли, туда, где люди свободны.
Это было не лишено смысла. Новые поселения, расположенные далеко в северных лесах, редко привлекали внимание властей, и люди там жили вольнее и вольготнее, чем в прочих землях.
– Как пожелаешь, – послушно ответил Карп.
Весной 1567 года умерла жена Стефана-священника.
По канонам православной церкви он не имел права вступать в повторный брак, а должен был принять монашеский постриг.
Так он и поступил, освободив маленький домик, который занимал до сих пор в Русском, и переселившись в келью в монастыре Святых Петра и Павла за рекой. Впрочем, он по-прежнему служил в маленькой каменной церковке в Русском, где пользовался большим уважением. А что бы ни думал Стефан о церковных землях, он, разумеется, был не настолько глуп или бестактен, чтобы делиться своими мыслями о нестяжании теперь, когда сам вступил в монастырь. Впрочем, Даниил несколько недель следил за ним и прислушивался ко всему, что он говорил, на тот случай, если его родич вдруг сболтнет что-нибудь неуместное.
Елене не хватало приятельницы, которая так часто ее навещала и скрашивала ее одиночество, и ей жалко было священника, теперь принявшего монашеский обет.
К сентябрю стало ясно, что новая ливонская кампания неизбежна, и Борис с нетерпением ожидал, когда его призовут в войско.
Летом он нередко приезжал в Русское и даже иногда наслаждался безмятежными, блаженными днями в обществе Елены. Что ж, быть может, она все-таки родит ему сына.
Кроме того, он побывал у царя в Александровской слободе.
Это было странное место, в семидесяти с лишним верстах к северу от Москвы, чуть восточнее дороги, которая вела к древнему Ростову; неподалеку находилась знаменитая Троице-Сергиева лавра. И воистину, жизнь в этой царской «ставке» была устроена по образцу монашеской общины.
В первый же вечер по приезде в строго охраняемый тамошний кремль ему отвели место в маленькой избе, которую ему надлежало делить с двумя другими опричниками; спать ему полагалось рядом с ними на жесткой скамье.
– Вставать нам придется рано, – с усмешкой сказали они ему.
Но все равно он не ожидал, что его разбудят задолго до рассвета, под пронзительный звон колокола.
– На молитву, – пробормотали они. И добавили уже более настойчиво: – Лучше поспеши.
Во тьме, затопившей большой двор, он мог различить только двух своих соседей, стоявших, соответственно, справа и слева от него, да далекую полосу света, которую он принял за открытую церковную дверь. Однако, крестясь, он услышал доносящийся откуда-то с вышины резкий пронзительный голос, вторящий биению колокола.
– На молитву, псы, – прокатилось по двору, – на молитву, мои грешные дети.
– Что это за глупый старый монах? – прошептал Борис.
Но не успел он вымолвить эти слова, как почувствовал, что кто-то зажал ему рот, и тотчас же один из его спутников выдохнул ему на ухо:
– Молчи, дурак! Не смекнул? Это же сам царь!
– Молитесь о спасении душ своих! – возгласил тот же голос, и, хотя Борис сам не раз принимал участие в казнях и, нимало не медля, рубил изменников, в безнадежном крике невидимого человека, раздававшемся с вышины, из тьмы, он ощутил что-то столь мрачное и зловещее, что по спине у него поползли мурашки.
Было три часа утра; заутреня продолжалась до рассвета. Он осознал, что царь где-то здесь, рядом с ним, возможно, глядит на него, но не смел обернуться. Впрочем, спустя некоторое время послышался шорох, и кто-то высокий, в темном, тихо прошел мимо него сквозь толпу в первый ряд. Глядя прямо перед собой, Иван остановился впереди молящихся и безмолвно замер, время от времени поглаживая длинную рыжеватую бороду, в которой сквозили седые пряди. Затем в какой-то миг он простерся ниц, сильно ударившись лбом о землю.
Никогда с того самого рассвета на Волге не приходилось Борису приближаться к царю почти вплотную, и оттого он преисполнился благоговейного трепета.
