Однако все эти чувства не шли ни в какое сравнение с теми, какие он испытал, когда в тот же день, позднее, после обедни и трапезы на исходе утра, его призвали пред очи царя, в полном одиночестве.
Государь был одет в простой кафтан, черный, скромно расшитый узорами из золотых нитей и отороченный мехом. Он оставался таким же высоким и стройным, с удлиненным лицом и орлиным носом, каким Борис помнил его во дни покорения Казани, но как же он постарел. Дело было даже не в том, что волосы его столь поредели, а верхняя часть лица своей худобой и ввалившимися глазами напоминала череп. Борису также показалось, что под длинными свисающими усами рот Ивана принял форму тонкого полумесяца, опущенного концами книзу и оттого приводящего на память какое-то странное животное. И русский князь, и одновременно татарский хан… и еще кто-то: Борис и сам не мог бы сказать, что еще он различил в лице царя.
Однако спустя всего несколько мгновений ему показалось, будто он вновь предстал перед молодым царем, ощутив прежнее меланхоличное очарование, ту же затаенную страстность, которая принадлежала иному, мистическому миру. Царь улыбнулся ему не без грусти, и взгляд его темных глаз как будто был мягок, даже добр.
– Что ж, Борис Давыдов, много лет прошло с того дня, как мы с тобой встретились на берегу Волги.
– Так и есть, государь.
– А помнишь ли ты, что мы с тобой тогда сказали друг другу?
– Каждое слово, государь. – Он и вправду до сих пор словно слышал тот тихий, скорбный, волнующий голос и приглушенный плеск речных волн.
– Я тоже, – признался царь. Он помолчал.
Борис почувствовал, как его охватывает дрожь, у него сжало горло, а грудь словно обдало жаром. Царь Иван помнит его слова. Он и его повелитель снова ощутили себя частью единой судьбы, назначенной самим Господом могучей земле Русской.
– А скажи мне, Борис Давыдов, – тихо продолжал царь, – ты до сих пор веришь в то, что сказал тогда о нашей судьбе?
– Да, государь.
Да, несмотря на все напасти последних лет, несмотря на измены и насилие, он страстно жаждал верить. Если нет у Руси великого, святого предназначения, то что же он, Борис, такое? Сосуд скудельный, пустая оболочка, облаченная в черное?
Царь глядел на него задумчиво, казалось, не без грусти, словно прозревая в Борисе себя самого, прежнего.
– Дабы исполнить свое предназначение, земле Русской надобно пройти тяжкий путь, – негромко промолвил он. – Прямая и узкая тропа заросла тернием. Тернием с острыми шипами. Нам, избравшим этот достойный путь, предстоит страдать, Борис. Прольется кровь. Но мы не остановимся перед кровопролитием. Не так ли, Борис?
Борис кивнул. Осознав, к чему клонит царь, он от волнения не мог сказать ни слова.
– На опричников часто возлагаются суровые обязанности. – Он внимательно поглядел на Бориса. – Твоя жена не любит опричников, – заметил он.
Царь произнес это утвердительным тоном, однако явно предоставляя Борису, который теперь молчаливо и сосредоточенно внимал ему, возможность опровергнуть эти слова. В первое мгновение Борис хотел было возразить, но какой-то внутренний голос предостерег его, подсказав не делать этого.
Иван безмолвно ожидал ответа. Неужели его пригласили отнюдь не на дружескую беседу, а на царский суд, устроенный для того, чтобы государь мог предъявить ему обвинение лично? Неужели это конец? Борис замер в ожидании.
И тут Иван едва заметно кивнул.
– Хорошо. Никогда не лги мне, Борис Давыдов, – очень тихо промолвил царь. Он отвернулся, отошел к висящей в углу иконе и, не оборачиваясь к Борису, продолжал глубоким, печальным голосом: – Она права. Неужели ты думаешь, Борис Давыдов, что царю неведомо, какие у него слуги? Многие из них хуже псов. – Он повернулся и воззрился на Бориса. – Однако псам под силу поймать и загрызть волка. И волков надобно извести.
Борис кивнул. Он понял своего государя.
– Царским слугам думать не надобно, Борис Давыдов, – тихо напомнил ему Иван. – Не их дело говорить: «Я, мол, хочу того-то и того-то» или «Я не буду выполнять то-то и то-то». Их дело повиноваться. Не забывай, – заключил он, – что царь поставлен править над тобой не волей людской, изменчивой и непостоянной, а милостью Божьей.
Поскольку Иван замолчал, Борис решил, что государь более его не задерживает. Иван вновь перевел взгляд на икону. Борис понял, что ему пора идти.
Но прежде чем уйти, Борис хотел задать всего один вопрос.
– Могу ли я остаться здесь, государь?.. До следующего похода?..
Он ничего не жаждал столь пламенно, как быть здесь, рядом с царем, в такое время.
Иван еще раз посмотрел на него. Но глаза царя словно остекленели, он ушел в себя, погрузившись в собственный, непроницаемый для окружающих мир.
«Как быстро, – думал Борис, – этот великий человек способен опустить завесу, отделяющую его от всех остальных». В поведении царя было что-то, что в другом человеке Борис мог принять за осторожность или неуверенность в себе, как будто Иван пытался скрыть что-то от Бориса.
– Нет, – тихо сказал царь. – Сейчас здесь царит мир, но… Тебе здесь нет места.
Не без грусти Борис удалился.
