Получив устрашающее царское послание, он осознал, что монастырю – и в особенности ему лично – могут потребоваться друзья, любые, только бы нашлись. Естественно, что выбор его тотчас же пал на царева опричника Бориса.
Хитрый монах быстро выведал, что Михаил тайком расплачивается с долгами. Тем же утром он лично навестил Бориса и деликатно сообщил, что его лучший крестьянин намерен от него уйти. Кроме того, Даниил напомнил Борису, как избежать этой неприятности.
Борис, как полагается, высказал благодарность.
– Всегда готов служить твоей милости, – заверил Даниил. Борис не поверил ему ни на грош, но тем не менее заключил, что этот заросший бородой монах может быть и полезен.
– Хорошо, – заметил он. – Давай мне знать обо всем, что важно.
Так прошел Юрьев день. И следующий день за ним. И еще один.
На седьмой день, проснувшись вскоре после рассвета, Михаил был потрясен, но в душе не удивлен, обнаружив, что Карп исчез вместе с лошадью, а на столе лежит маленькая кучка денег.
Спустя три дня крестьянин из деревеньки на реке верстах в восьми от Грязного появился у него на пороге.
– Вчера утром через нашу деревню проехал Карп. Его уже и след простыл. Сказал, что оставил вам деньги за лошадь, и просит прощения, что не мог оставить больше.
Михаил кивнул.
– А не сказал, куда путь держит?
– А как же, сказал. В Дикое поле.
Михаил вздохнул.
Он давно подозревал. Может быть, в конце концов, там Карпу и место.
Дикое поле – бескрайняя степь, земля, куда в последние десятилетия уходили беспутные молодые люди, подобные Карпу, сбиваясь в шайки то ли разбойников, то ли воинов, которые сейчас стали именовать себя казаками.
Да, в Диком поле ему самое место. Они никогда больше его не увидят.
– Он просил присмотреть за медведем, – сказал напоследок крестьянин. Вечером того же дня до Русского дошла другая, пугающая весть: люди царя Ивана увезли митрополита.
Елена не утратила веры. Она еще могла родить сына.
Ее всячески поддерживал Стефан. Хотя она никогда не говорила с ним о Борисе, священник примерно догадывался, как складывается их совместная жизнь. Чем более он узнавал ее, тем более ей сочувствовал, но неизменно давал ей духовное наставление, приличествующее его священническому сану.
«Мы сподобимся Господня воздания, не взыскуя личного счастия, – напоминал он ей, – а через самоотречение. Господь наш говорит: „Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное“. Посему надобно прощать, надобно страдать, но прежде всего надобно верить».
Елена верила. Она верила, что в конце концов Господь пошлет ей сына, она верила, что когда-нибудь ее супруг сойдет со своего пути.
Некоторое время после исчезновения отца она верила, что и того удастся спасти. Но Борис, тщательно изучивший дело, сказал ей, что тестя казнили. Он не уточнил, как именно. Елене показалось, что это событие потрясло ее мужа.
Может быть, надеялась она, теперь он возвратится на стезю праведных. По крайней мере, она молилась об этом, однако пока Господь не услышал ее молитвы.
А как родить сына? Существовал способ, к которому прибегали крестьянки; о нем однажды поведала ей попадья. Он заключался в том, чтобы натереть тело, и в особенности срамные части, постным маслом с медом.
«Говорят, действует безотказно», – уверяла ее подруга.
И потому сейчас, пока мужчина, которого она на самом деле любила, подавал ей духовное утешение, она готовилась, как только могла, пожертвовать собою ради мужа, ибо видела свой долг в том, чтобы спасти его погружающуюся во мрак душу.
Весна 1569 года принесла с собой холода и предчувствие очередного неурожая. С полей Ливонской войны пришла весть о том, что враг захватил один укрепленный город. Все были угнетены и опечалены.
В начале июня у Даниила состоялся еще один разговор с Борисом.
К этому времени монаха охватило беспокойство. Дела в Русском обстояли неважно. Нельзя сказать, что вина в том лежала на нем одном. События последних лет: неуклонно повышающиеся налоги на Ливонскую войну, хаос, вызванный творившей страшные злодеяния опричниной, конфискации земель, – все это сказалось на экономике страны. К тому же случились несколько неурожайных лет. Доходы от Русского резко понизились, и старый игумен пребывал в растерянности, сегодня жалуясь Даниилу на недостаток доходов, а завтра признаваясь: «Может быть, мы слишком строги к людям в эти трудные времена».
Несколько раз Даниил замечал, как старик умоляюще глядит на Стефана во время этих разговоров. С этим нужно было что-то сделать.
А впридачу еще и разгневали царя, прошлой весной отослав ему неуместное прошение. Эта оплошность также не укрепляла репутацию Даниила.
Ведь царь, вместо того чтоб согласиться пожаловать монастырю земли или отказать, отправил монахам странное, но оскорбительное послание. Это была всего-навсего воловья шкура. Гонец, который привез ее, молодой опричник, явно выполняя указания государя, с насмешкой швырнул ее под ноги старому игумену и перед всей собравшейся братией выкрикнул:
– Царь повелел передать вам: положите эту шкуру наземь, и он отдаст вам всю землю, которую она покроет.
