– И только? – спросил, вне себя от ужаса, игумен.
– Нет. Царь лично обещает навестить вас и даровать вам землю, которую вы выберете, а также все, что вы заслуживаете.
– Это ты, Даниил, навлек на нас царский гнев, – печально заметил игумен, когда гонец удалился. – А вот что делать с воловьей шкурой?.. – Он вздохнул. – Думаю, придется ее сберечь.
С тех пор шкура хранилась в покоях игумена, служа тревожным напоминанием о том, что царь Иван когда-нибудь их навестит.
Таким образом, первой задачей Даниила было поставить Стефана на место. Это оказалось нетрудно.
– Полагаю, ты должен знать, – сказал он Борису, – что с тех пор, как умерла его жена, священник стал проводить у тебя в доме больше времени, чем прежде. – А вдобавок присовокупил: – Ты как-то сказал мне, что он еретик. А я видел, как ему что-то передал англичанин, которого ты сюда привозил. Я слышал, что все англичане – протестанты. А передал ему англичанин лист бумаги.
Этого было достаточно. Даниил нисколько не сомневался в успехе своего замысла. Борис не проронил ни слова, но Даниил был уверен, что и этого довольно.
Для Бориса год 1569-й уже был годом мрачных предзнаменований. Росла крамола в Новгороде и Пскове. Далеко на юге, в Крыму, турки-османы вместе с крымскими татарами, по слухам, готовили нападение на города в южном течении Волги. А летом пришла весть о том, что две державы, Литва и Польша, хотя много лет между ними и так существовал союз, формально объединились в одно государство – Речь Посполитую и во главе его стал католик – король Польши.
– А это может означать только одно, – сказал он Елене, – католики заполонят все наши земли от Киева до Смоленска, даже на пороге у нас обоснуются.
А теперь монах говорит, что жена могла изменить ему со священником. Он не произнес ни слова, но много часов размышлял над услышанным.
Он не знал, что и думать. Какая-то часть его души преисполнилась ярости и отвращения к еретику-священнику, которого он всегда недолюбливал, и к собственной жене. Но если Даниил думал, что это беспроигрышный способ опорочить Стефана или по меньшей мере изгнать его из Русского, то его придется разочаровать.
Борис решил пока ничего не предпринимать, только приказать тайно наблюдать за ними.
Тому было две причины. Во-первых, когда он совладал с начальным приступом ревности, разум подсказал ему, что подозрения его могут и не оправдаться. То, что священник часто навещал его жену, еще ничего не доказывало. Второе соображение было куда более хитрым и коварным: если он сможет изобличить жену в неверности, то сможет и развестись с ней на законных основаниях.
«Посмотрите на царя Ивана», – думал он. Самодержец вступил во второй брак и имел сыновей. У царя был наследник. Быть может, с другой женой, которая не будет втайне дичиться и даже ненавидеть его…
Так начался новый этап их брака.
Елена и не подозревала о том, какое направление приняли мысли мужа, ведь он всегда оставался для нее чужим. Мысль о том, что она могла ему изменить, оскорбляла Бориса и одновременно приводила в ярость, но вместе с тем делала ее в его глазах более желанной, и потому он обнаружил, что мучительно раздираем двумя противоположными стремлениями: удалить ее, запятнавшую себя неверностью, и овладеть ею.
А бедная Елена могла только подумать: «Он страдает меланхолией, но все же в конце концов я ему небезразлична».
Иногда, деля с нею ложе, он, заключенный в броню своего тайного отчуждения, даже сам не отдавая себе в этом отчета, желал, чтобы она оказалась ему неверна. Впрочем, он и сам бы не сумел объяснить себе, потому ли это, что хочет от нее избавиться, потому ли, что хочет удовлетворить какую-то темную тягу к разрушению, жившую глубоко в его душе.
Так проходили для него июньские дни.
После поздних весенних заморозков погода стояла неустойчивая, изменчивая. Урожай выдастся скудный.
Жарким и необычайно душным днем в конце июля, когда даже легкий ветерок стих, словно осознав тщетность любых усилий, Борис прискакал из Грязного назад в Русское, и не успел он ступить на пыльную рыночную площадь, как заметил Стефана-священника, спускающегося с верхнего этажа его дома. Вероятно, он навещал Елену.
Сердце у Бориса на миг замерло.
Площадь была пуста. Окружавшие ее деревянные дома и каменная церковь словно погрузились в тягостное оцепенение, ожидая, когда же дуновение ветра своим легким прикосновением вернет их к жизни.
Когда Борис подходил к дому, Стефан шел прочь, в глубокой задумчивости опустив голову. Он свернул за угол и исчез.
Борис тихо поднялся по лестнице и распахнул дверь.
Она стояла в горнице у открытого окна. Она глядела на улицу, на то самое место, где только что прошел Стефан. Он заметил, что персты ее покоились на деревянной оконной раме, и луч солнца, упав на ее руку, позолотил их, неподвижные и бледные. На ней был простой синий сарафан. Он ездил в поля и потому раз в кои-то веки облачился не в черное, а в белую льняную рубаху, перепоясав ее тяжелым ремнем, на крестьянский манер.
