«Одному Богу известно, – часто думал он, – насколько она одинока».
Так все и было. Она даже дважды ездила в Москву этой осенью повидаться с матерью; во второй раз она отправилась в столицу, чувствуя, что мать ее встревожена чем-то, хотя и не открывает, чем именно. Однажды ее мать внезапно спросила:
– А твой Борис до сих пор друг нам?
А когда Елена замялась, потому что и сама не знала, как ответить на этот вопрос, ее мать быстро сказала:
– Не важно. Все равно уже. – И спустя минуту добавила: – Не говори ему, что я спрашивала.
– Если хочешь, я останусь, побуду с тобой, – предложила Елена. Как ни тяготила ее нынешняя Москва, Елена полагала, что сейчас матери нужен кто-то, кто отвлекал бы ее от нерадостных мыслей.
Но мать очень удивила, рассеянно сказав:
– Приезжай лучше весной.
Елену томило одиночество и заботы. Потому лицо ее освещалось невольной улыбкой, когда к ней приходил священник.
Вскоре между ними установилось дружеское расположение, которое оба они могли спокойно разделять до тех пор, пока ни единым словом, ни единым жестом не выдали, что любят друг друга.
У высокого темноволосого священника, приближавшегося к сороковому году жизни, уже сквозили в бороде первые седые пряди, но Елена была уверена, что седина только красила Стефана. Она восхищалась им, и заслуженно, ибо он был достойный человек. Они испытывали друг к другу страсть, свойственную тем, кто смирился со страданиями, страсть менее бурную, но более глубокую, чем безумие, мгновенно овладевающее юными.
Он служил в ее доме обедню. Она молилась. В другое время они вели беседы, хотя никогда не касались личных вопросов.
Если бы обстоятельства сложились иначе, эти двое столь похожих людей поддались бы своей любви. Тем временем над головами их собирались тучи, но собственная честность и чистота помыслов не давала им заметить надвигающуюся бурю.
«Надобно возблагодарить Господа, – думал Даниил, – за то, что ниспослал мне дар замечать две вещи одновременно».
В противном случае он упустил бы из виду одно из двух незначительных, но чрезвычайно важных событий, произошедших на рыночной площади однажды вечером, в начале октября этого года.
Во-первых, речь шла об английском торговце Уилсоне, который прибыл накануне вечером вместе с Борисом. Повидавшись со Львом-купцом, они оба ускакали в Грязное, и монах не видел ни того ни другого, пока, возвращаясь на маленьком пароме в монастырь за рекой, случайно не заметил, как англичанин идет по тропинке, погруженный в беседу со Стефаном.
Он подождал, а потом вернулся на том же пароме назад, чтобы проследить за ними. Что же они задумали?
На самом деле они встретились ненамеренно: Уилсон возвращался прежде Бориса из Грязного, а Стефан просто вышел пройтись. Священник, которому любопытно было познакомиться с англичанином, засыпал его вопросами, а Уилсон, хорошо разбиравшийся в людях, быстро понял, что с этим порядочно образованным человеком можно говорить, ничего не опасаясь, и потому стал без утайки отвечать на его вопросы.
Вскоре разговор коснулся религии. Тут Уилсон насторожился, но священник успокоил его:
– Мне известно о вас, протестантах. На Руси есть люди, приверженцы заволжских старцев; они немного похожи на вас. Наша собственная Церковь нуждается в реформировании, хотя сейчас обсуждать это было бы несколько неразумно.
Уилсон и Стефан весьма долго говорили о вере, и в конце концов Уилсон решился показать священнику один из своих печатных трактатов.
Стефан пришел в восхищение.
– Скажи мне, что там написано, – взмолился он. И потому тот, к восторгу обыкновенно строгого и серьезного священника, как мог, перевел содержание трактата.
Коротенький трактат отличался язвительностью. В нем католических монахов честили змеями, пиявками, разбойниками. Их монастыри описывались как сокровищницы, которыми они надменно кичатся, их обряды – как идолопоклонство, и далее в таком же духе.
– Конечно, эти трактаты направлены против католиков, – уверял Уилсон, но Стефан только рассмеялся.
– Нам можно предъявить такие же обвинения, – сказал он и попросил Уилсона еще раз повторить содержание памфлета, чтобы хорошенько его запомнить.
Однако, прежде чем они успели дойти до городка, Уилсон осмотрительно спрятал памфлет под плащом, но, когда они добрели до дальнего конца рыночной площади, где священник попрощался с англичанином, тот в знак дружбы незаметно извлек из-под плаща и передал Стефану лист бумаги.
«А чего бояться? Они все равно ни слова не поняли бы, даже если бы умели читать», – решил Уилсон.
Именно этот жест не ускользнул от внимания Даниила.
В тот же миг на другом конце рыночной площади он различил еще одно едва заметное движение. Сделал его Карп, сын глупого крестьянина Михаила.
Карп и его медведь только что показали несколько фокусов, забавляя каких-то купцов, прибывших из Владимира купить иконы. Те в награду бросили на землю несколько мелких монет, и Карп как раз подобрал их и передал отцу, стоявшему тут же.
