Шли месяцы, и он не уставал предаваться этим мрачным мыслям. Когда ребенок родился, весть об этом он получил не от жены, от священника, который и выбрал младенцу имя. Однако имя это носил брат Елены, а Борис его ненавидел. Не было ли в этом скрытой иронии? Вернувшись из похода, он внимательно разглядывал ребенка. На кого он похож? Трудно сказать. Борис думал, что ни на кого. Но со временем сходство проявится, и он узнает правду; Борис был в этом уверен.
Тем временем он стал наблюдать за ними обоими. Священник поздравил его с рождением сына, улыбаясь. Не была ли эта улыбка насмешливой? Его жена едва заметно улыбнулась Стефану, который стоял рядом с ней, словно защищая, оберегая ее от чего-то. Уж нет ли между ними тайного сговора?
Чем больше, чем чаще, чем сладострастнее он предавался подобным мыслям, тем более пышным цветом они расцветали. Злоба и недоверие проросли в душе опричника, как некое фантастическое растение, и воспаленное сознание Бориса находило в этом ядовитом ростке зловещую, мрачную красоту: так, наверное, красив колдовской цвет папоротника, лишь на одну ночь распускающийся в глухой лесной чаще. Борис лелеял этот цветок, он питал его своими сомнениями, он даже, боясь признаться себе в этом, полюбил его, словно человек, научившийся не только вкушать отраву, но и желать отравленных яств.
В декабре, когда младенцу сравнялось девять месяцев, Борис стал убеждаться, что это не его ребенок. Трудно сказать, уверился ли он в этом, предаваясь мучительной игре воображения, или темные цветы, что взрастил он у себя в душе, потребовали от него убедиться в измене жены, чтобы можно было полнее наслаждаться их красотой, или какое-то внешнее обстоятельство подтолкнуло его к такому выводу. Иногда под тем или иным углом зрения лицо ребенка стало казаться ему удлиненным, как у священника. Взгляд малыша был неизменно серьезен. И самое главное, ушки мальчика ничем не напоминали ни его собственные, ни женины. Впрочем, на уши Стефана они тоже не были похожи, но все же больше, чем на уши Бориса. По крайней мере, так показалось боярину во время одного из частых тайных осмотров, когда он придирчиво разглядывал ребенка.
В этот день он долго пробыл на сторожевой башне, наедине со своими мыслями, глядя в бесконечную пустую даль, пока окончательно не утвердился в своих подозрениях. Мальчик, ползавший по деревянным полам и время от времени поднимавший голову и улыбавшийся ему, не был его сыном. Но пока он не решил, как поступить.
Не успел он спуститься до церкви, как услышал крик, доносящийся от ворот, и повернулся посмотреть, в чем дело.
Даниил-монах первым заметил двое больших саней, несущихся по замерзшей реке с севера. В каждые была запряжена тройка великолепных вороных.
Они взлетели на берег и остановились прямо у монастырских ворот.
Только когда они подъехали ближе, он увидел, что все сидящие в санях облачены в черное. И все же нежданные гости успели дойти почти до ворот, прежде чем он ясно различил лицо высокого, изможденного, закутанного в меха человека, который сидел в первых санях.
И тогда он перекрестился и, охваченный ужасом, упал на колени на жесткий снег.
Это был царь Иван.
Как обычно, он прибыл из Александровской слободы тайно, без предупреждения, его быстрые кони версту за верстой преодолевали огромное расстояние днем и ночью, по мере продвижения от одного монастыря к другому в ледяном лесном безмолвии.
Прибывшие не теряли времени. Они выехали прямо на середину монастырского двора, и монахи все еще пораженно глядели на них, когда высокий человек вышел из саней и медленно двинулся по направлению к трапезной. На нем была остроконечная меховая шапка. В правой руке он сжимал длинный посох с отделанным золотом и серебром навершием и с заостренным, обитым железом концом, оставлявшим глубокие отверстия в снегу.
– Призовите игумена! – разнесся над ледяным двором его низкий, глубокий голос. – Скажите ему, что прибыл царь.
И монахи затрепетали.
Спустя примерно пять минут все они собрались в трапезной. Во главе их стоял престарелый игумен, за его спиной толпились около восьмидесяти монахов включая Даниила. С десяток опричников, приехавших вместе с царем, стали у двери. Сам Иван уселся в тяжелое дубовое кресло и мрачно воззрился на братию. Он не снял меховой шапки. Он опустил подбородок на грудь. Его сверкавшие из-под нависших бровей очи вперились в монахов, подозрительно перебегая с одного на другого. Длинный посох покоился рядом с ним, прислоненный под острым углом к спинке кресла.
Некоторое время никто не произносил ни слова.
– А где же мой верный слуга Борис Давыдов Бобров? – тихо осведомился царь.
– За рекой, в Русском, – отозвался кто-то и тотчас же испуганно замолчал.
Иван задумчиво глядел перед собой.
– Привезите его, – напевно вымолвил он.
Один из опричников исчез за дверью. Еще несколько мгновений длилось тягостное молчание. Затем пронзительный взор Ивановых глаз упал на игумена.
– Я присылал тебе воловью шкуру. Где она?
