Если старик-игумен пребывал в страхе, страх этот померк по сравнению с тем ужасом, что овладел сейчас Даниилом. Внезапно, в новом, нестерпимом свете событий, лицом к лицу с царем, замысел, прежде казавшийся ему столь хитроумным, предстал жалким и ничтожным. А еще дерзким и непочтительным. Ноги у Даниила внезапно подкосились. Он пожалел, что стоит не в задних рядах.
– Шкуру доверили хранить брату Даниилу, – услышал он голос игумена. – Он объяснит тебе, что с нею сделал.
Теперь уже монах почувствовал тяжесть царского взора.
– Где моя воловья шкура, брат Даниил?
Что ж, делать нечего.
– С твоего разрешения, государь, мы сей шкурой обмерили клочок земли, который ты соизволил даровать нам грешным, преданным тебе навечно.
Иван уставился на него:
– И вы не просите о большем?
– Нет, надежа-государь, нам всего довольно.
Царь встал, возвышаясь над всеми собравшимися:
– Покажите мне.
Замысел его был куда как остроумен и изобретателен. В конце концов, царское послание было совершенно недвусмысленным: с помощью этой воловьей шкуры им надлежало огородить землю. Так почему бы тогда не разрезать ее на полосы? И еще того лучше, полосы эти разрезать потом еще тоньше? И потом еще…
Даниил засадил монахов за работу в конце лета. Острыми гребнями и ножами они день за днем разрезали воловью шкуру, разделяя не просто на тонкие полосы кожи, но даже на нити. С должной осторожностью и сноровкой эту нить, уже намотанную на полено, можно было размотать так, чтобы она покрыла не менее восьмидесяти четвертей. Такой участок земли Даниил обмерил в Николин день.
Теперь, держа в руках веретено с «нитями» из воловьей шкуры, он тяжело шагал по двору к тому месту, где начинались колышки, отмечающие границы нового земельного участка, а за ним следовали царь Иван, игумен и опричники. Только он начал разматывать «нить», как услышал голос Ивана:
– Довольно. Поди сюда.
Вот и все. Наверное, его казнят, предположил он. Он стал пред царем.
Иван протянул длинную руку и схватил его за бороду.
– Хитрый монах, – негромко промолвил он. – Да, хитрый монах.
Он сурово взглянул на игумена:
– Царь держит слово. Вы получите землю.
Оба монаха низко поклонились, с жаром творя молитву.
– Сегодня я заночую здесь, – продолжал Иван. Он задумчиво кивнул. – А прежде чем я уеду, вы узнаете меня получше.
Он отвратил от них лицо и тут улыбнулся, ведь по заснеженному двору к ним спешил кто-то в черном.
– А, вот и он, – воскликнул Иван, – мой верный слуга. Борис Давыдов, – подозвал царь опричника, – вот кто объяснит этим монахам, каков их царь.
А потом, глядя на игумена, объявил:
– Пора, отец настоятель, время вечерни уж почти настало.
За стенами монастыря уже сгустилась тьма, когда трепещущая братия в ярком сиянии всех свечей, что смогли найти, служила вечернюю службу.
Напротив монахов, в золотых ризах, в которые облачался он в дни главных церковных праздников, стоял царь Иван и со странной, мрачной улыбкой дирижировал их пением при помощи посоха. Один раз, когда трепещущий от страха молодой монах взял неверную ноту, Иван, внезапно вперив взор в злоумышленника, со скрежетом ударил окованным концом посоха о каменный пол, заставив братию начать песнопение сначала.
Так продолжалась служба. Дважды, словно в приступе неожиданного раскаяния, Иван отворачивался, с грохотом бросал посох наземь и, простершись ниц, бился головой о камень, повторяя: «Господи помилуй!»
Однако спустя мгновение он вставал, поднимал посох и с той же мрачной полуулыбкой, что и прежде, пел службу, как ни в чем не бывало.
Наконец вечерня завершилась. Потрясенные монахи рассеялись, схоронившись в кельях, а Иван вернулся в трапезную, куда повелел подать яства и питие себе, Борису и другим опричникам.
Кроме того, он послал за игуменом и Даниилом и приказал им стать прямо у двери.
Когда царь садился за стол и принимался за трапезу, Даниил заметил в нем что-то странное.
Казалось, будто церковная служба как-то взволновала его. Глаза у него слегка покраснели, в них появилось отсутствующее выражение, словно он переселился в иной мир, пока его тело, точно в насмешку, продолжало вести себя так, как требуется в этом.
Монахи подали царю свое лучшее вино и лучшие яства, какие только могли найти. Несколько минут он в задумчивости ел и пил, а находившиеся рядом с ним опричники тщательно пробовали все блюда первыми, убеждаясь в том, что еда не отравлена. Остальные чернокафтанники вкушали пищу в молчании, в том числе Борис, которого Иван посадил напротив.
Через некоторое время Иван поднял голову.
– Что ж, игумен, ты обманом лишил меня восьмидесяти четвертей доброй земли, – тихо заметил он.
– Я не обманывал, государь, – дрожащим голосом начал было игумен.
– Еще как обманывал, ты и этот волосатый пес, что стоит рядом с тобой, – продолжал Иван. – Сейчас вы узнаете, что царь возносит и низвергает, дарует и отнимает. – Он с презрением взглянул на них. – Едучи сюда, я проголодался, – нараспев произнес он. – Но не нашел в здешних лесах ни одного оленя. Почему бы это?
Игумен мгновение озадаченно глядел на царя.
– Олени перевелись за последнюю зиму. Люди-то совсем оголодали…
