Ведь хотя некоторых протестантов вроде этих английских купцов терпели, потому что они были чужеземцами и по крайней мере считались лучше католиков, Ивана глубоко оскорблял тон их писаний. Как мог он, православный царь, простить ту дерзость, ту непочтительность к верховной власти, которой были проникнуты их сочинения? Всего несколько месяцев тому назад, прошлым летом, он позволил одному из этих протестантов, польскому гуситу, изложить свои взгляды перед ним и перед всем двором. Он дал ему великолепный ответ. Его послание было написано на пергаменте и передано невежественному чужеземцу в ларце, украшенном драгоценными каменьями. Обрушив на забывшегося еретика проклятия, подобные раскатам грома, царь совершенно уничтожил его.
«Мы вознесем молитвы Господу нашему Иисусу Христу, – в завершение писал он, – дабы спасти народ русский от погибели, которую несут эти греховные учения».
А теперь оказывается, что этот высокий серьезный монах скрывает в монастыре такую мерзость.
Дочитав памфлет, он злобно воззрился на Стефана.
– А тебе-то какое дело до этой ереси? – нараспев спросил он. – Ты разделяешь эти взгляды?
Стефан грустно поглядел на него. Ну что он мог сказать?
– Таких взглядов придерживаются чужеземцы, – наконец произнес он.
– Однако ты хранишь их писания у себя в келье?
– Как диковинку, редкость. – Он не солгал или почти не солгал.
– Редкость… – Иван повторил это слово медленно, с подчеркнутым презрением. – Что ж, посмотрим, чернец, какую еще редкость мы можем для тебя найти.
Иван взглянул на игумена.
– Странных же монахов ты у себя приютил, – заметил он.
– Я ничего не ведал об этом, государь, – с несчастным видом протянул игумен.
– А вот мой верный Борис Давыдов ведал. Не знаю, что и думать о таком пренебрежении обязанностями. – Царь мгновение помедлил. – Я должен представить это дело церковному суду, – объявил он. – Не так ли, игумен?
Старик беспомощно глядел на государя.
– Ты хорошо поступил, Борис, – со вздохом сказал Иван, – разоблачив это исчадие ада.
И в самом деле, даже Бориса потряс памфлет, который Иван прочитал вслух.
– Как же нам в таком случае покарать его? – стал вслух размышлять царь, обводя глазами покой.
Потом, увидев то, что искал, он поднялся с кресла.
– Пойдем, Борис, – велел он, – ты поможешь мне вершить правосудие.
Правосудие потребовало некоторого времени, но Борис не испытывал жалости. Этой ужасной ночью ему, захмелевшему от вина, околдованному гипнотическим обаянием царя, царские расправы показались подходящей местью за те страдания, что он претерпел.
«Пусть умрет, – подумал он. – Пусть этот аспид, да к тому же еретик, помрет и в ад пойдет».
Он видел множество смертей куда хуже той, что ожидала Стефана. Однако способ казни, что должна была свершиться этой ночью, весьма забавлял самодержца.
Бесшумно – казалось, едва ступая – он пересек трапезную, подошел к затаившемуся в углу Михаилу и взял у него из рук цепь, на которой водили медведя.
– Пойдем, Миша, – ласково сказал царь медведю. – Пойдем, Миша, царь всех медведей; царь земли Русской даст тебе задачу. – И он подвел медведя к священнику.
Царь кивнул Борису, и тот быстро прикрепил свободный конец цепи к поясу Стефана, соединив зверя и человека на расстоянии двух шагов так, что они не могли освободиться.
Длинной рукой обняв Бориса за плечи, царь вместе с ним вернулся к столу, а потом призвал других опричников:
– Пусть теперь добрый царь всех медведей покарает еретика!
Поначалу замысел их не удавался. Стефан безмолвно упал на колени, коснувшись лбом пола, а затем, перекрестившись, встал и замер перед медведем, склонив голову в молитве. Несчастный зверь, даже притом что изголодался и изнемогал, только в растерянности поводил из стороны в сторону головой.
– Возьмите мой посох, – повелел Иван, и кромешники окружили их обоих, тыча то одного, то другого, подталкивая священника ближе к медведю и покалывая животное острым железным концом Иванова посоха. – Гойда! Гойда! – вскричал Иван. Этим криком татары подгоняли лошадей, и царь очень любил понукать так отставших или замешкавшихся. – Гойда!
Опричники стали наносить удары зверю и человеку; они кололи медведя посохом, пока тот, сбитый с толку, разъяренный, обезумевший от боли, не бросился на человека, к которому был прикован, ибо не мог дотянуться ни до кого более. А Стефан, окровавленный, израненный, поневоле стал защищаться от ударов могучих лап с длинными острыми когтями.
– Гойда! – кричал царь. – Гойда!
Но все же изможденному медведю не под силу было прикончить человека, и в конце концов Иван подал своим людям знак, чтобы те выволокли Стефана во двор и довершили казнь.
Однако ночь еще не подошла к концу. Царь Иван еще не насладился бесчинством.
– Подать еще вина! – приказал он. – Сядь ко мне поближе, друг мой.
Казалось, будто на время царь забыл обо всех, находящихся рядом с ним в покое, выбросил всех из головы, даже священника, которого только что казнил. Он стал угрюмо разглядывать кольца, украшавшие его персты.
