Вот что мучило Андрея. Он желал отправиться в поход. Страстно желал. Но теперь, подъезжая к дому, он по-прежнему не знал, как ему поступить. Поэтому был изрядно огорошен, когда отец, едва дождавшись, пока он спешится рядом, коротко бросил:
– Поедешь утром. Я подготовил все, что нужно.
Андрей заметил, что на пороге дома появилась мать, вид у нее был встревоженный. Она переводила взгляд с одного на другого, в то время как отец с видом полного довольства посасывал свою трубку.
– Андрей! – только и сказала мать.
Он помедлил. Слова отца о скором отъезде наполнили его радостным трепетом, и все же он смотрел на него неуверенно.
– А что же будет с хутором, отец? – выдавил он из себя.
– А что с ним будет?
– Как ты будешь справляться один?
– Хорошо буду, черт побери. Так ты готов к отъезду? – Чувствуя заговор, Остап начал багроветь от гнева.
Андрей не знал, что сказать. Но, поймав полный мольбы взгляд матери, решился:
– Я не знаю. Может, я мог бы отложить отъезд.
– Что? – взревел отец. – Да ты вздумал мне перечить?
– Да нет же…
– А ну молчать, щенок! Твое дело подчиняться отцу.
Вдруг брови Остапа грозно нахмурились, глаза засверкали яростным гневом, а тело пронзила дрожь.
– Или я вырастил труса? – угрожающе вопросил он сына. – Так? Ты разве трус?
В последнее слово было вложено столько отвращения и презрения, это было столь явное оскорбление, что Андрей тоже почувствовал, как гнев сковал его члены, а лицо побелело от ярости. Казалось, еще миг – и отец с сыном вцепятся друг другу в глотку.
«Ах, старая лиса, – подумалось Андрею. – Да он нарочно дразнит меня, чтобы я не слушал матери. Но хоть я и разгадал его, а все же как тут не разозлиться?»
– Ну? – грохотал Остап. – Труса я вырастил? Что, и биться побоишься? Прикажешь помереть со стыда?
– Помирай, если хочешь! – в отчаянии вскричал Андрей.
– А, так-то ты разговариваешь с отцом!
Остап окончательно впал в бешенство, и теперь озирался кругом в поисках какого-нибудь подручного орудия, чтобы как следует проучить Андрея.
Кто знает, чем закончилась бы перебранка отца с сыном, если бы в тот же миг из лесу не показались трое всадников, явно направлявшихся к ним. При виде их двое мужчин тут же притихли.
Один из всадников, восседавший на великолепном гнедом коне, выделялся особенно пышным платьем. Двое других одеты были в долгополые черные кафтаны и ехали на конях попроще. Первый был польский магнат, двое других – евреи.
Встретить знатного поляка в такой компании было делом привычным. Вот уже много лет в Речи Посполитой, единственном на всю Европу месте, евреи жили мирно и преуспевали. Им даже дозволили носить при себе оружие, подобно благородным людям.
Все трое остановились у крыльца, но спешиваться явно не собирались. Поляк сверху вниз холодно оглядел Остапово семейство, затем перевел взгляд на хуторские постройки. Андрей заметил, как сверкает на солнце золотое шитье на его кафтане, как легко покоятся на луке седла аристократические тонкие руки. Овальное лицо его было бледно и, за исключением тонких черных усов, чисто выбрито. Большие голубые глаза словно изливали свет. Родственник могущественного литовско-польского магната Вишневецкого, владевшего обширными землями на востоке Украины, Станислав исполнял роль его наместника, приглядывавшего здесь, у северной границы, за многочисленными мелкими поселениями вроде села Русское.
Несколько мгновений они молча глядели друг на друга; но когда польский всадник наконец заговорил, Андрей застыл словно громом пораженный.
– Что ж, Остап, – будничным тоном проговорил поляк, – хутор мы забираем.
Вновь воцарилась тишина: от изумления отец и сын словно утратили дар речи.
Андрей опомнился первым и резко выпалил:
– Что это значит – забираете? Хутор наш.
Станислав равнодушно перевел на него взгляд:
– Нет, не ваш, и никогда не был. Он был дан вам внаем.
Для Андрея новость эта прозвучала так оглушительно, что он не подумал даже выслушать, что скажет отец.
– Мы никому не платим за нашу землю, – снова выкрикнул он.
– Так и было. Земля была дана вам на тридцать лет в свободное пользование, теперь же срок вышел.
Андрей поглядел на отца. Одно мгновение старый Остап казался сконфуженным.
– Так тридцать лет минуло… – пробормотал он.
– Именно. Вишневецкий продал свое владение мне. И теперь ты мне должен.
То была обычная история. Желая населить приграничные земли, прежде польские магнаты часто раздавали землю в такую вот безвозмездную аренду на десять, двадцать или даже тридцать лет. Люди занимали землю и за долгие годы начинали считать ее перешедшей в их вечное безвозмездное владение; Остап настолько свыкся с этой мыслью, что, даже если сам он и помнил изначальный договор, рассказать о нем сыну ему не пришло в голову.
– Я живу на этой земле тридцать лет. – Его голос вновь налился яростью. – И она принадлежит мне.
Многие считали так же, как он.
– Можешь ты подтвердить это бумагой?
– Нет, бес тебя забери! Вот мои бумаги. – И Остап воздел в воздух кулак так решительно, словно в нем была зажата сабля.
Станислав продолжал смотреть на него безмятежным взглядом.
