– А вот, гляди, – говорил монах, с гордостью показывая ему прекрасной работы миниатюрную икону, сияющую золотом и яркими, чистыми цветами, – этот лик Божией Матери написан, как писали образа у Строгановых. А вот этот образ, – указал он на большую икону Христа Вседержителя, – писан, как ныне принято при Оружейной палате. Самому царю в дар.
Андрей поблагодарил монахов за доброту и, пожертвовав на благие дела, возвратился в Русское.
Тяжкими выдались для Андрея последние часы с Марьюшкой. Сперва он боялся разоблачения. Боялся не за себя – он казак и воин, в конце концов. Но ее, так казалось Андрею, порывистость и беспокойный нрав того и гляди доведут до беды.
Но Марьюшка была хитра. Она успела брюзгливо нажаловаться всем соседям и доброй половине городка, как не по душе ей обихаживать этого казака. Пока его не было в доме она нарочно напоказ сновала туда-сюда, с явным раздражением хлопоча по хозяйству, и даже ухитрилась создать видимость, будто старается исчезнуть из дома, стоит ему только вернуться. Но ранним утром она тихонько пробиралась к нему в постель и уже четырежды ухитрилась, улучив момент, когда никто не мог их увидеть, склонить его к страстным мимолетным объятиям днем.
Но несколько раз она, подойдя к нему, только шептала:
– Увези меня с собой.
Это было невозможно.
– У тебя есть муж, – напоминал Андрей.
– Ненавижу его.
– Я собираюсь в военный поход.
Так ли она была привязана к нему или просто хотела убежать? Он не знал. Да и не хотел знать. Поскольку, даже если бы он и мог бы взять ее с собой, он не хотел этого – она была ему не нужна.
Но Марьюшка не сдавалась. Она упрашивала его, потом ненадолго оставляла попытки, потом принималась ласково упрашивать снова:
– Увези меня, мой казак. Увези меня с собой. Тебе даже необязательно жить там со мной – просто забери отсюда. Не оставляй меня здесь.
Эти монотонные мольбы приводили его в ужас.
А потом, вечером второго дня, когда он уже думал, что сейчас Марьюшка снова начнет свои уговоры, она вдруг повернулась к нему и спросила неожиданно спокойно:
– У тебя есть деньги, казак?
– Есть немного. К чему ты спрашиваешь?
Она посмотрела на него так, словно удивилась его вопросу, а затем, сжав губы, ответила:
– Потому как я думаю, что жду ребенка.
– Ты беременна?
– Я не уверена… но есть признаки.
– И это мой ребенок?
– Конечно.
Андрей не решался взглянуть на нее.
– Я знаю, что ты не возьмешь меня с собой. – Голос ее звучал ровно, однообразно, и… он ни разу не слышал еще в ее голосе такой печали. – Казаку все дозволено, что бы он ни пожелал, но меня он не хочет. Все это был сон.
Он не отвечал.
– Но если у тебя есть деньги, можешь дать мне.
– Может, ты и не беременна, – сказал он с надеждой.
– Может.
Была ли это уловка? Он так не думал.
– Но ты хотя бы хочешь ребенка?
– Пусть лучше твой, чем его.
– А он… знает?
Она пожала плечами:
– Поживем – увидим.
У него было с собой изрядно монет – польских и русских. Все русские деньги он отдал Марьюшке.
– Благодарю тебя. – Она помедлила, но все же произнесла с грустной, кривоватой улыбкой: – Ты можешь сохранить свои деньги и просто взять меня с собой.
– Нет.
Некоторое время оба молчали. Он смотрел на ее руки – как они открывают и закрывают кожаный кошель с монетами, перебирая их длинными пальцами. Он знал, что она беззвучно плачет, но не пытался подойти к ней, чтобы успокоить, боясь, что сделает только хуже.
Затем она сказала – совсем тихо, голосом, в котором звучали слезы:
– Тебе ведь и неведомо – так ведь, казак? – неведомо, каково это быть одной.
– Я часто бываю один, – отвечал Андрей, но не для того, чтобы оправдаться, а, как ему казалось, пытаясь ее утешить.
Она покачала головой:
– Нет, ты не один – с тобой надежда. Ты можешь погибнуть, но до этого ты успеешь пожить. Ты свободен, казак, свободен, как птица над колышущейся степью. А вот я одна, со мной нет надежды. Понимаешь ли ты меня? Вот небо – вот земля. И никакого выхода. Понимаешь, как ужасно жить, зная это? Знать, что ты совсем один, навсегда…
Он думал о ее матери, о жителях Грязного, о ребенке.
– Ты не одна.
Она не отвечала.
– Я пойду, – сказала она наконец. – Когда ты уезжаешь?
– На рассвете.
Она кивнула, а затем слабо улыбнулась:
– Не забывай меня.
Она повязала голову красным платком и вышла из дому.
Небо было чистым и ясным, чудесно лазоревым, когда на следующее утро он выехал из Русского и направился на юг.
Версты через три он выехал к обширному лугу. И, направив коня в объезд, вдруг увидел ее, стоящую на противоположной стороне луга, с тем же красным платком на голове. В первый миг он подумал подъехать к ней, но тут же решил, что не стоит. Лучше не стоит.
Некоторое время спустя он оглянулся.
Она так и стояла там – крохотное красное пятнышко, одинокая фигурка на бескрайнем поле. Она смотрела вслед всаднику, пока он не скрылся из виду.
Андрей направлялся на юг. Скоро он снова увидит степь, и колышущиеся поля пшеницы, и крытые соломой хаты.
Что за удивительная страна эта Московия! Теперь, когда он направлялся домой, на душе его стало светлей, будто в темной комнате распахнули дверь.
