Жизнь в деревне часто бывала тяжелой: уж так крестьянам положено – страдать. Ее родные еще помнили мрачный конец правления грозного царя Ивана и последовавшее затем Смутное время. Дважды за короткую жизнь Арины случался неурожай, так что им приходилось почти голодать. Один раз пришла весть о великом множестве волков: три или четыре тысячи хищников будто бы наводнили Смоленск и бродили по улицам в поисках пропитания.
Но самым тяжким бедствием была война. Сражениям, казалось, не будет конца. После того как царь присоединил Украину, началось новое противостояние с Польшей. В течение тринадцати лет не проходило и трех месяцев, чтобы из Русского не угоняли в царское войско мужиков, и многие не возвращались.
Сущим несчастьем стала удачная женитьба Никиты Боброва – случилось это сразу после рождения Арины, – ведь что хорошо для боярина, то, ясное дело, беда для Русского.
– У него теперь другие поместья, – жаловалась Елена. – Что ему до того, что убивают наших мужиков? Продает их немцам да еретикам, а для тех что русский – что скотина, им без разницы. И барину дела нет.
И действительно, горя желанием угодить царю, Никита то и дело отправлял крепостных из этой деревеньки, куда редко наведывался, служить под командованием офицеров-иностранцев, которых много было в царской армии. И все детство Арины деревня казалась полуживой, замершей в ожидании тех, кому не суждено вернуться.
Однако, несмотря на все эти испытания, ее семья уцелела. Почему-то дядю Арины не отправили воевать. К счастью, и троих его сыновей, когда те вошли в лета, тоже миновала солдатчина. Семья жила в достатке. Дядя Арины был единственным человеком в селе, кто не задолжал Бобровым подати и даже сам нанимал батрака, помогавшего в поле.
Лишь со временем до Арины стало доходить, что ее дядя подкупал управляющего. Старый управляющий был из местных, но, когда он умер, Никита Бобров прислал своего крепостного, и сыновей дяди никогда не забирали в солдаты по той причине, что он имел возможность откупиться. Вся душа в ней перевернулась. И она спросила у бабки Елены, не грех ли это.
– Может, и грех, – ответила Елена. – А ты радуйся, что ему этот грех с рук сходит.
– Где же дядя деньги берет?
– Не твое дело.
– Но это же… несправедливо, – сказала Арина.
Елена только горько усмехнулась.
– Знаешь поговорку? – ответила она. – «До Бога высоко, до царя далеко. А волки, они рядом». Поменьше думай о том, что хорошо, а что плохо. Просто выживай.
Все домочадцы были добры к Арине, и она старалась приносить пользу. С вечера готовила еду в большом глиняном горшке, который ставила в печь. Запасала соленья для долгой зимы. Когда один из братьев смастерил красивую пряничную доску, она нарисовала голубя, чтобы затем на ней вырезать. Она хорошо вышивала.
Странно, что при таких родителях красотой она не блистала. От Андрея она унаследовала лишь темные волосы, а от матери – грациозность, и только. Лицо ее было бледным, нос, по общему мнению, слишком длинным, глаза немного косили, а слева на подбородке росла маленькая бородавка. Нехватку красы отчасти восполняла необычайно милая улыбка, когда девушка решалась улыбнуться.
Дабы искупить позор рождения Арины, Елена воспитывала ее в большой строгости. Бабку и внучку часто можно было видеть идущими на церковные службы в Грязном, Русском или монастыре. Они тихо шли, склонив повязанные платками головы, здоровались, едва поднимая глаза, крестились перед церковными дверями и сразу заходили внутрь, где ставили свечи и молились перед каждой иконой.
Больше всего Арина любила петь. К пятнадцати годам ее голос окреп и стал красивым и глубоким, и священник говаривал: «Вот наш соловей». Часто напоминал он селянам: «Посмотрите, Бог, хотя и не дал этой девушке красы телесной, зато наградил ее голосом и душевной красотой, к Своей вящей славе».
Религиозность Арины пришлась кстати, ведь бабка как-то заявила ей напрямик:
– Замуж тебе никогда не выйти.
Арина и сама хорошо это понимала. Из-за войны с Польшей по всей местности вокруг Русского на одного мужика приходилось по пять баб.
– А уж ты из всех девок будешь последней, кого выберут, – сказала Елена. – Так что свыкнись с этим сразу.
Если Арина и горевала по поводу того или иного поворота своей судьбы, то молча.
– Слава Тебе, Господи, – не раз говорила Елена в присутствии внучки, – слава Тебе, Господи, что девка не такая своевольная, как ее мать. Смирение, – поучала бабка, – смирение и покорство – в сих двух твоя надежда.
Когда Арина была маленькой, она много думала о матери. Какой она была?
К счастью, Елена часто говорила о Марьюшке. Она так ее любила, что не могла удержаться. Воспоминания о пропавшей дочери надрывали сердце этой крепкой старухе даже после долгих лет.
– Красавицей она была, иначе не скажешь, – бывало рассказывала она Арине, качая головой.
Главный грех ее матери, как выяснила Арина, был не в любовной связи с казаком. Хорошего в том, вестимо, нет, но дело молодое, с кем не бывает? Ее грехом было своеволие.
