Старуха сразу узнала его, но на ее бесстрастном суровом лице не отразилось ни радости, ни даже интереса.
После краткого приветствия он спросил:
– У Марьюшки был ребенок?
– Да.
– Мальчик?
– Девочка.
– Где они сейчас?
– Девочка в деревне. Марьюшка – кто знает? – И Елена рассказала об уходе дочери.
Он был потрясен.
– Вот так взяла и ушла?
– В лес. А может, в степь. Должно быть, померла.
– А может, и нет, – возразил он.
– Может, и нет.
Он задумчиво посмотрел на нее:
– Я должен увидеть ребенка.
– Зачем?
Ему трудно было ответить. Но он знал, что хочет этого.
– Держись от нас подальше, – сказала старуха. – Управляющему все известно. Узнает о тебе – мы наплачемся.
Нехотя Андрей признал, что она права.
Он вынул кошелек с деньгами. Он привез его для Марьюшки. Был там и красивый золотой браслет, в который был вделан большой аметист.
– Отдай малышке, как замуж соберется.
Елена взяла.
– Прощай, – произнесла она холодно.
Он молчал, глядя на нее сверху вниз, испытывая неловкость.
– Прости, – наконец вымолвил он.
– За что?
Он не ответил.
– Уезжай, казак, – сказала она, в ее голосе не было вражды, только печаль и презрение.
Андрей выдержал ее угрюмый взгляд. На какое-то мгновение слово «казак» и то, как оно было произнесено, возмутило его. «Неужто я должен терпеть оскорбления от крестьянской бабы?» – подумал он с раздражением.
Казалось, старуха прочла его мысли, потому что решила заговорить вновь.
– Знаешь, в чем разница между тобой и русским мужиком? – тихо произнесла она. – Лишь в одном: ты можешь уехать. – Она сплюнула. – Управляющий напьется и бьет Марьюшку. Ты ее брюхатишь и уезжаешь в степь. А мы, бабы, молчим да терпим, мы остаемся, как земля остается. Вы нас ногами попираете, а кто вы без нас? Никто! – Затем она пожала плечами. – Бог велел прилепиться к вам. А мы вас насквозь видим. Видим – и глаза бы на вас не смотрели.
Андрей кивнул. Он понял. То был извечный голос всех русских женщин.
Медленно он снова сел в седло и, не говоря ни слова, уехал. Он уже не надеялся, что когда-нибудь увидит свою дочь. И, только отъехав на несколько миль, он понял, что забыл спросить, как ее зовут.
Елена не сказала Арине о приезде отца, хотя припрятала под полом деньги и браслет. Лишние неприятности ни к чему, думала она. Прознает управляющий про деньги – мигом отберет. А что до казака, незачем Арине о нем думать. С годами, видя, какой некрасивой растет внучка, она решила: «Не судьба, видать, девке замуж. На что ей тогда приданое?»
И она отдала деньги сыну, и он пустил их на то, чтобы подкупать управляющего.
Жизнь Арины была непорочной. Так чего же она боялась?
Ей исполнилось двадцать три, замуж она не вышла, даже и разговоров об этом не велось. Она прекрасно знала, что такова ее судьба. С годами она стала еще некрасивей. Бородавка на подбородке тоже подросла. Никто б не назвал ее уродиной, и бородавка ее не безобразила, но в глаза все ж бросалась. «Это, – говорила она себе, – Бог, в своей бесконечной мудрости, дал мне залог вечного смирения». Каждый день Арина молилась. Старалась быть полезной. Ни в Русском, ни в Грязном у нее не было врагов, но жила она в постоянном гложущем страхе. Она боялась, что у нее отнимут церковь.
Этот страх не был беспричинным. Арина была раскольницей.
Религиозное разделение в Русском было типичным для многих провинциальных поселений, а именно – медленным.
Прошло два года, пока исправленные патриаршии молитвословы дошли до монастыря. Когда это случилось, настоятель тихонько положил книги в своей келье и сделал вид, что забыл о них. А монахам об этом и вовсе ничего не сказал.
Во многих отношениях настоятель восхищался Никоном. Разве патриарх не выступил в защиту достоинства Церкви? Разве не противостал царю, когда Алексей задумал ограничить доходы от церковного имущества? Несомненно, Никон был выдающимся деятелем. Но у настоятеля имелись друзья среди тех, кто не принял реформы и осуждал Никона за заносчивость. Не доверял он и украинским ученым, которых пригласил Никон. Он ревниво относился к тому влиянию, которое они имели; по его мнению, они были слишком католическими, слишком польскими.
Он предпочел придерживаться древних традиций и когда молился сам, и когда служил литургию. Так и повелось, что насельники маленького монастыря Святых Петра и Павла продолжали совершать службы по старинке и крестились двумя перстами, а поскольку гости из Москвы наведывались редко, никто и не умничал. Кроме некоторых монахов. Потому что даже в такой тихой заводи они прослышали о богослужебных нововведениях и стали спрашивать настоятеля, как быть. Но лишь год спустя он показал эти новые книги самым старшим и надежным братьям и велел безропотно во всем повиноваться. Когда Никита Бобров или какой-нибудь важный иерарх посещал монастырь, они совершали службу по-новому. Как только все уезжали, возвращались к старым обычаям. Так и продолжалось до церковного собора 1666 года.
