Он прибыл в начале мая. Уже через две недели сельцо Грязное вызвало у него какие-то сильные подозрения. Недели не прошло, как в монастырь приехали два человека и некоторое время беседовали с настоятелем наедине.
Как тепло всегда казалось Марьюшке в церкви!
Это было простое деревянное строение с небольшой восьмиугольной колокольней в центре. Деревянная лестница вела на крытое крыльцо у западных дверей, внизу, в подклети, стояла печка, у которой они грелись в зимние морозы.
Внутри церкви помещение было высоким и светлым, хотя колокольню скрывал деревянный потолок. Солнечные лучи проникали в открытые окна. Небольшой иконостас состоял из четырех рядов, и верхний пророческий чин был так высок, что устанавливали его, уж конечно, не люди, а ангелы небесные. Все иконы были писаны местными мастерами, некоторые весьма грубо; но в целом красноватые непропорциональные фигуры выглядели очень благожелательно.
Был теплый вечер раннего лета. Солнце мягко освещало лики святых около Царских врат. В наступающем сумраке перед потемневшими иконами горели свечи.
Все жители деревни собрались в храме, они молча стояли, а пылинки плясали в потоках солнечного света у них над головой. Порой, когда все собирались на молитву – длиннобородые мужики, бабы в наглухо повязанных платках, – ей казалось, что они словно бы существуют вне времени, их присутствие здесь было и предвестием, и одновременно воспоминанием, чем-то неуловимым, призрачным.
Это была ее семья: люди, с которыми, по воле Божьей, ей суждено жить до самой смерти. И потому она принадлежала им, а они ей в этом тихом и теплом единстве маленькой церкви.
Ее отец вел службу. Ей было девять годков, а он был патриарх, непреклонный и вечный, как пророк с иконостаса. Однажды он умрет, как помер поп Сила. И все же останется. И никогда ее не бросит. Она стояла рядом с матерью, певшей ответы на его возгласы. Как красиво и одновременно печально звучал ее голос!
Началась ектенья, и тут Марьюшка заметила двух незнакомцев, тихо вошедших в маленькую церковь. Другие головы тоже повернулись.
Она видела, как они поклонились и перекрестились двумя перстами, прежде чем почтительно стать сзади.
Отец тоже посмотрел на них. Она заметила: он на минуту замешкался, перед тем как начать молитву. Вскинул ввысь глаза, словно ища подсказки, и затем торжественно продолжил.
Она старалась сосредоточиться, пока он читал молитвы. Но не могла удержаться, чтобы не обернуться и не посмотреть, что делают чужаки. Казалось, ничего особенного.
Молился ли Даниил пламеннее, чем обычно? Слышалась ли этим тихим летним вечером какая-то особенная печаль и теплота в пении матери?
Когда Даниил поднял руку для последнего благословения, незнакомцы выступили вперед.
– Прекратить! – выкрикнул один.
– Здесь на царя и Церковь хула кладется, – объявил другой.
Медленно и спокойно Даниил закончил благословение. Затем, посмотрев на них сверху вниз, спросил:
– Что вам?
– Да ты, поп, двумя перстами крестишься, – выкрикнул первый.
Даниил ничего не ответил.
– Почто за государя российского, благочестивейшего царя Петра не молитесь? – рявкнул другой.
Даниил снова не обронил ни слова.
«Как же тятенька хорош! – думала Марьюшка. – Воистину, ровно сам Илия».
Никто из прихожан не шелохнулся.
– Ты пойдешь с нами, – сказал незнакомец Даниилу.
– Я останусь здесь.
Пришлые оглянулись и увидели с дюжину молчаливых бородатых мужиков. И поняли, что, возможно, на сей раз поп и прав.
– Посмотрим, как вы поспорите с царскими солдатами, – сказали они. – Уж они заставят вас молиться за царя.
Даниил медленно покачал головой.
– Царь и есть Антихрист, – просто сказал он.
Чужаки задохнулись от возмущения:
– Ты смеешь такое говорить?
Даниил твердо посмотрел на них. Слово сказано. Рано или поздно, а это должно было случиться. Выбора у него не было.
Он молча смотрел на них.
– Кончать бы с ними, отец? – подал голос молодой человек, стоявший в задних рядах. – Утопим – и аминь.
Даниил перевел на него взгляд.
– Бог да простит тебе грешные мысли, – тихо сказал он. – Пусть уходят с миром.
Соглядатаи поспешили убраться, а Марьюшка чувствовала, как людей охватывает ужас. Все смотрели на Даниила и ждали, что он велит.
– Детушки мои, – произнес он, – молимся и чаем избавления. Но бодрствуйте. Время испытаний близко.
Через час он написал письмо, которое, как было условлено, управляющий отвезет в Москву.
Никита Бобров был вне себя. Новости, которые принес этот несчастный, были из рук вон плохи. Но письмо!.. В страшном сне такое не приснится. Его трясло от ярости.
– Да что ж теперь с нами, с Бобровыми, будет-то? – орал он. И тут впервые за много лет перед его мысленным взором всплыло умное, насмешливое лицо Петра Толстого. – Так это ты, старый черт, – буйствовал Никита в пустой комнате, – надеешься второй раз увидеть мое унижение!
Дело было в том, что молодой управляющий струсил. Хотя он и сочувствовал раскольникам, но сделан был из другого теста, чем Даниил и его друзья. Да и в общине он не состоял. Когда явились два соглядатая, он насмерть перепугался, хотел было удариться в бега, но понял, что это невозможно.
