Обсуждая историю завоевательного похода Наполеона на Россию, часто забывают, что в предшествующие его вторжению месяцы многие помещики были обеспокоены, как бы не случился бунт внутри страны, и опасались его более, нежели самого неприятеля. А для подобных страхов существовали веские основания. Повсюду в завоеванных европейских странах французский император объявлял, что освобождает народы от их прежних правителей во имя революции: для многих из них он сделался героем. Действительно, в гигантском войске, которому предстояло под его началом вторгнуться в Россию в 1812 году, в этой легендарной Великой армии, французы, вообще-то, составляли менее половины от общей численности. А из всех других «двунадесяти языков» никто не сражался более яростно, чем солдаты из сопредельных польских земель, некогда захваченных Австрией и Пруссией при разделе несчастной Польши; их Наполеон и вправду освободил. Поэтому не было ничего удивительного в том, что в России опасались, как бы их собственные покоренные поляки не восстали, присоединившись к наполеоновской армии, а следом за поляками – и русские крепостные мужики. «Он учинит то, что не удалось Пугачеву, и устроит у нас настоящую революцию», – мрачно предрекал Бобров.
Но если внешний мир таил в себе множество опасностей, то гостиная, где расположились Бобровы, являла собой тихую заводь, домашнюю идиллию. Комната была обставлена в английском вкусе: чопорная меблировка, две картины, переходившие в их семье из поколения в поколение, и несколько мрачных классических пейзажей – все привезенное из Санкт-Петербурга. Однако общее впечатление от гостиной можно было описать как милый беспорядок.
Александр и Татьяна сидели в креслах. На барине был старый синий английский сюртук, галстух и шелковые чулки; барыня, в длинном розовом платье с высокой талией, накинула на плечи модную разноцветную шаль и вышивала по канве в пяльцах. Старший из детей, двадцатидвухлетний Илья, что-то читал. Круглолицый и светловолосый, он был очень похож на мать. По мнению Александра, молодому человеку надлежало сейчас служить в армии и сражаться с врагом, подобно брату. Однако Татьяна не отпускала его от себя ни на шаг под предлогом того, что у мальчика-де хрупкое здоровье. Возможно, ей до сих пор было никак не преодолеть материнский страх за сына, с тех пор как в 89-м году она едва не потеряла его при рождении. «Хрупкое здоровье? – ворчал Александр. – По-моему, он просто толст и ленив». Жаль, что он позволил Татьяне так избаловать мальчика, ведь Илья был умен. Но теперь Александр не в силах был исправить последствия дурного воспитания и махнул на сына рукой, оставив Илью в покое.
А еще был маленький Сережа. Александр весьма удивился бы, если бы ему сказали, что его лицо невольно озаряется радостью всякий раз, когда он глядит на этого десятилетнего проказника. Но какой же он живой и смышленый, черноволосый, со смеющимися карими глазами – у всех остальных детей глаза были голубые – и своей неизменной веселостью. Сейчас он сидел у окна с сестрой Ольгой, с которой был неразлучен, рисовал смешные картинки и забавлял девочку.
За детьми присматривала пухленькая крестьянка лет сорока с небольшим. Няньку звали Ариной. Она только что рассказала им волшебную сказку, каковых знала множество, и Александр, слушая вполуха, в который раз дивился богатству преданий и поверий славянского народа.
На коленях у няни сидела годовалая Ариша, ее осиротевшая племянница и тезка. Хозяева позволили приютить сиротку в господском доме.
Картина была премилая. На столе в плетеных корзинках лежали пирожки с рисом, яйцом и иными начинками, на одном блюде – рогалики с корицей, на другом – яблочный пирог. Тут же стояла маленькая вазочка с жидким малиновым вареньем, Татьяна пила с ним чай, и блюдечко с нарезанным ломтиками лимоном для всех остальных. Для хозяина была припасена фляжка рома. А на боковом столике возвышался самый главный предмет, без которого не могло обойтись ни одно чаепитие, – самовар.
Самовар был великолепен. Александр купил его в Москве и очень гордился им. Серебряный, огромный, формою он напоминал греческую вазу. Нагреваемая углями, вода в самоваре всегда кипела, и время от времени Татьяна сама подходила к самовару с чайником, чтобы подлить свежего кипятка.
Так в холодный, снежный день семья ожидала вестей из внешнего мира.
И тут маленький Сергей, выглянув из окна, вдруг вскочил с места и воскликнул: «Смотри, папа́, гости!»
Иван и Савва Суворины в деревне были на особом счету. Во-первых, двадцатилетний Савва сравнялся ростом с отцом, и теперь в деревне было два великана. Во-вторых, в отличие от большинства русских крестьян, носивших валенки или лапти, Суворины щеголяли в прочных кожаных сапогах, что свидетельствовало об известном достатке. В-третьих, и Иван и Савва носили огромные шляпы: отец – луковкой, наподобие соборного купола, сын – высокую, со скругленной тульей и широкими полями, и потому, вышагивая бок о бок, они весьма напоминали высокую деревянную церковь и при ней колокольню.
