И отец, и сын ходили в толстых черных армяках. У старшего на поясе всегда висел кошель с деньгами: Иван не скрывал, что у него водятся деньги, но никто не ведал, что такая же сумма денег была зашита у младшего в подкладке. «Так или не так, а лучше взять, – заметил Иван. – Кто его знает, чего этот волк алчный потребует».
Зажиточный крепостной отправлялся к своему барину Боброву, а деньги предназначались для того, чтобы спасти жизнь сына.
«Ну, Савва, не тужи, – добавил он, – вытянул ты жеребий, что ж, такая судьба твоя, а все ж попытаемся беду избыть. Может быть, оно и дорого обойдется, да уж лучше крепостным, чем покойником, верно я говорю?» Сын его ничего не ответил.
Молодой Суворин редко улыбался: он не мог взять в толк, зачем бы это. Ему исполнилось всего двадцать, но что-то в его лице, широком и грубоватом, наводило на мысль, что о многих вещах он уже давным-давно составил свое мнение и менять его не собирается. Черноволосый, с огромным носом и черными, зоркими и настороженными глазами, он смотрелся таким же бирюком, как и его отец. Губы он стискивал с выражением угрюмого, безмолвного непокорства, а ходил твердо и решительно, словно бы отмахивал шаг за шагом, лишь бы скорей покинуть неприятное место.
И потому остаток пути вверх по холму, до господского дома, они проделали в молчании.
Александр Бобров едва мог поверить своему счастию. Наконец-то судьба смилостивилась над ним. Глядя на обоих Сувориных, стоящих в его кабинете, он еле сдерживал довольную улыбку.
Их приход мог означать только одно: Суворины желают откупиться. Вопрос был: сколько у них денег?
Бобров не был корыстолюбив. Хотя прежде он мечтал о богатстве, но стяжательство как таковое скорее презирал. Однако возраст, неудачи и дети, которых надобно было содержать, оставили свой след, и потому теперь он время от времени страдал приступами жадности.
– Что ж, Иван, твой сын не хочет идти в солдаты? – любезно заметил он и повернулся к Савве. – Вот отслужил бы, а потом и вольная, – добавил он.
Со времен Петра Великого, когда в России была введена рекрутская повинность, бытовало правило, что крепостные, выбираемые чаще всего, как в Боброве, по жребию, получали свободу, отслужив свой срок. Но эта свобода стоила немногого: двадцатипятилетняя воинская служба обыкновенно была равносильна смертному приговору. Бывало, крестьяне даже наносили себе увечья, лишь бы избежать солдатчины. А тут роковой жребий выпал молодому Савве, и Александр Бобров не мог поверить своему счастью.
Ведь, хотя Суворины и принадлежали Боброву, у них водились деньги. За последние десять лет они немалого добились. Они не только ткали в больших количествах шелковые ленты, но теперь еще нанимали других крепостных, которые возили их товар на рынок во Владимир, получая долю прибыли. На мануфактуре Суворина работало с десяток ткацких станков, и число их постоянно росло.
Все это весьма устраивало помещика. «Пусть себе старается, – говорил себе барин, – мужик Суворин по-прежнему принадлежит мне».
Богатый крепостной приносил Александру прибыль по весьма простой причине. Крепостные на юге, в рязанском имении, по-прежнему платили свои повинности, отрабатывая трехдневную барщину, а мужиков из Боброва Александр перевел на денежный оброк. Размер оброчных выплат помещик мог устанавливать любой. За последние три года он дважды повышал Суворину оброк: оба раза крестьянин роптал, но хоть неохотно, а платил. «Одному Богу известно, что он еще от меня прячет», – жаловался Александр. Теперь ему представился случай это выяснить.
Итак, явиться к барину Суворины могли только по одной причине. Бобров прекрасно это знал и решил не отказывать себе в удовольствии потешиться. Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, вежливо осведомился:
– Что ж, чем могу служить? – И стал ждать.
Как и предполагал барин, Суворин поклонился в пояс и объявил:
– Пришел к вашей милости купить парнишку, Александр Прокофьевич.
Тут Александр Бобров улыбнулся, ибо крепостные на продажу у него были.
На протяжении многих столетий правовое положение русских крестьян неуклонно ухудшалось и на рубеже XVIII–XIX веков наконец достигло своей низшей точки. Отныне все крестьяне, будь то крепостные, принадлежащие помещику, или казенные, находящиеся в собственности государства, сделались в буквальном смысле слова рабами. Крепостной был лишен почти всех прав. Бобров знал одного помещика, который требовал права первой ночи с любой из своих крестьянских девиц, выходивших замуж. Ему доводилось слышать о старой барыне, которая сослала двоих своих крепостных в Сибирь только за то, что они забыли поклониться ее карете, проезжающей мимо. Помещик был работодателем, судьей и палачом одновременно. Он не обладал одним-единственным правом: приговаривать своих крестьян к смерти, – однако и этот запрет легко было обойти, назначив виновному столько плетей, что в конце концов тот «случайно» умирал во время порки.
