– Но ты не можешь так поступить, – возразила Татьяна. – Это противозаконно. – Дело в том, что закон запрещал ссылать в Сибирь крепостных старше сорока пяти лет, а Суворину уже исполнилось сорок восемь.
Но закон не отличался строгостью, когда на своем праве настаивал помещик.
– Я отправлю его к владимирскому генерал-губернатору, – без обиняков заключил Александр, – он мне друг.
И какие бы доводы она ни приводила весь день, на сей раз Татьяна не смогла переубедить мужа.
Александр Бобров втайне торжествовал. Он поступал в рамках закона, в большей или меньшей степени. Он перехитрил этих коварных крепостных и значительно увеличил стоимость своего имения. Судя по некоторым неявным, малозаметным признакам, жить ему оставалось недолго.
Разумеется, по-своему он жалел Суворина, хотя и был исполнен решимости считать его виновным. Но с другой стороны, всякий должен ожидать таких внезапных и необъяснимых ударов судьбы. В конце концов, а был ли он, Бобров, виновен, когда Екатерина бросила его в темницу? Так устроена жизнь в России, и так было всегда.
На следующий день Суворина в цепях доставили во Владимир, откуда небольшие группы осужденных регулярно отправлялись в долгий путь, в Сибирь, на каторгу.
В тот же день Татьяна села писать письмо.
Савва взял в руки иконку – маленькую, потемневшую. И неожиданно улыбнулся, что случалось с ним очень и очень редко. Он давно пообещал себе, что приобретет это сокровище, и вот теперь чувствовал, что может себе позволить исполнить свое давнее желание.
Дело в том, что они вот-вот должны были достигнуть вожделенной цели. Еще две недели в Москве – и он накопит достаточно денег, чтобы выкупить из неволи себя и своего отца. «Все, что мне нужно сделать, – с усмешкой сказал он себе, – это убраться из лавки».
– Хорошая, – бесхитростно подтвердил седобородый торговец, – очень старая. Должно, еще до Ивана Грозного написана.
Савва кивнул. Он знал, что торговец его не обманывает.
Это была маленькая, довольно невзрачная икона. В лавке можно было найти десятки куда больше и ярче. Как и на многих других старинных иконах, краска на ней потемнела от времени, ее не раз поновляли, но цвета на ней снова поблекли, и святые образы Богоматери с младенцем были едва заметны на потемневшем янтарном фоне. Так почему же Савва так высоко ее ставил?
Потому что знал: искусство, с которым она написана, под силу различить лишь опытному ценителю, и даже тогда – лишь духовными очами. Эта икона была не просто картиной, она была воплощенной молитвой. Олицетворение глубокой и проникновенной любви, две эти крохотные фигурки, почти исчезающие от взора на темной доске, были преисполнены простоты и милосердия – а этой простотой и милосердием они были обязаны богобоязненности и смирению иконописца. Большинство икон были запятнаны ложью и нечистотой, и лишь немногие озаряло незримое пламя духа, горевшее столь же ярко, как и на заре христианства, во времена первых святых мучеников. Эти-то, воистину святые иконы, снова и снова переписываемые и поновляемые руками набожных мастеров, как огонь в ночи, притягивали к себе людей, способных проникнуть в их тайную суть. Таким человеком был и Савва.
С глубоким удовлетворением Савва расплатился со стариком. А теперь пора было уходить.
Но, как обычно, уйти отсюда было непросто. Владелец лавки каким-то образом загородил от него дверь. К хозяину присоединились еще двое мужчин помоложе, с дружелюбными, но серьезными лицами.
– Мы будем рады, – в двадцатый раз напомнил ему старик, – если ты станешь одним из нас. – И потом с некоей торжественностью в голосе добавил: – Эту икону я продал бы очень и очень немногим.
– Спасибо, но нет, не могу, – как и много раз до того, ответил он.
– Мы бы помогли тебе выкупиться из неволи, – заметил один из мужчин помоложе.
Но Савва все же не уступал. Он не хотел сделаться одним из них.
Они были старообрядцами. Так сегодня обыкновенно именовали сектантов-раскольников, порвавших с официальной церковью сто пятьдесят лет тому назад. В Русском раскольников не видывали со времен страшного самосожжения в церкви; кроме того, большинство из них бежало во времена гонений на окраины Российской империи. Однако в царствование Екатерины их официально признали, и теперь в Москве обосновалась весьма многочисленная старообрядческая община. Внутри ее существовали разные соперничающие течения: некоторые имели собственных попов, другие придерживались беспоповства. А самыми любопытными из них были представители секты, к которой принадлежали хозяева этой лавки.
Секта феодосьевцев считалась богатой и влиятельной. Ее «управа» располагалась возле собственного кладбища феодосьевцев в бывшей Преображенской слободе, ныне сделавшейся окраиной Москвы. В городской черте и за ее пределами у феодосьевцев было множество общин. Им принадлежали общественные бани. Они учреждали мануфактуры и торговые предприятия, и благодаря монополиям, которые пожаловала им Екатерина, именно феодосьевцы продавали все лучшие иконы. Однако более всего удивляла их экономическая организация.
