– Ты правильно поступил, что рассказал мне, – объявил ему Алексей. – Более никому не говори о том ни слова, – добавил он, – но, если все завершится, как я задумал, я прощу твоей семье годовой оброк.
Лакей обрадовался чрезвычайно.
В тот же самый день Алексей навел кое-какие справки.
В том, что случилось, Ольга винила себя, хотя намерения у нее были самые благие.
На протяжении всего следующего дня в доме царило невыносимое напряжение. Алексей был мрачен словно грозовая туча. Они отужинали, не проронив почти ни слова. Вечером она уговаривала Сергея погулять вместе с ней, но он упорно отказывался и уселся в одном конце гостиной, а его брат, устроившийся в противоположном, делал вид, будто его совершенно не замечает. Все говорили, понизив голос, но Ольга, глядя на обоих братьев, приходила в ужас при мысли, что в любой миг достаточно будет любого неосторожного слова, как вспыхнет ссора. Сергей в особенности имел такой вид, словно вот-вот примется подстрекать старшего брата, вызывая его гнев. Что же ей сделать, чтобы сохранить мир?
И тут, когда она взглянула на Карпенко, ей показалось, что ее внезапно осенило.
– Почему бы вам не рассказать нам какое-нибудь из ваших казацких преданий? – предложила она.
Карпенко покраснел от удовольствия. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, зачем ей это нужно. Как же он был рад помочь Ольге и Сергею, людям, которых любил. И потому тихо-тихо он начал.
Он чрезвычайно гордился своим казацким происхождением. Не прошло и нескольких минут, как все они словно зачарованные внимали его рассказам о старине, о казацкой вольнице, о скачках по бескрайней степи, о речных походах из Запорожской Сечи по могучему полноводному Днепру. Татьяна слушала, приоткрыв от удивления рот; Илья отложил книгу; Пинегин одобрительно кивал, тихо приговаривая: «Да-да. Хорошо». И даже Алексей не заметил, как Сергей передвинул стул поближе, чтобы лучше слышать друга.
Маленький казак открыл для них яркий, веселый, восхитительный мир. Он повествовал о безрассудно-смелых подвигах, о верном товариществе. Ольга поздравляла себя с тем, как ловко вышла из положения; и даже если молодой человек несколько слишком увлекался, разумеется, в этом не было ничего дурного.
Ведь в его прекрасных, берущих за душу преданиях и странных, диковатых песнях ощущалась еще и пронзительная, щемящая грусть, тоска по славному прошлому и даже меланхолия, которую она явственно различала в его тоне и которая всегда присуща повествованиям о мире, медленно исчезающем в сумерках истории.
– Прежняя Запорожская Сечь ушла навсегда, – тихо произнес он в какое-то мгновение, – Екатерина Великая ее уничтожила. – А потом не без грусти добавил: – Теперь все казаки – исправные русские.
Если он ощущал легкое сожаление о прошлом, Ольга не винила его в этом. Нынешние дисциплинированные казачьи части царской армии были по-своему недурны, но сравниться с казацкой вольницей прошлого и близко не могли.
Илья был совершенно очарован:
– Вы так чудесно рассказываете, что, если задумаетесь о литературном поприще, вам довольно будет и того, чтоб просто записать эти чудесные истории. Вы не размышляли об этом?
Тут-то и начались неприятности, ведь, покраснев от удовольствия и признавшись, что да, действительно, он об этом помышлял, Карпенко неожиданно объявил, что на самом деле он давно желает записать их, но только на украинском языке. Так они будут звучать еще лучше.
Это было совершенно невинное замечание, хотя и, без сомнения, удивительное.
– На украинском? – осведомился Илья. – Вы уверены?
Ольга тоже была немало озадачена, так как малороссийское наречие, пусть даже весьма близкое русскому, не создало своей литературы, кроме одной единственной комической поэмы. Даже Сергей, всегда горячо поддерживавший друга, не мог придумать решительно ничего в защиту этого странного замысла.
И вот тогда-то и заговорил Алексей.
Хотя он явно наслаждался рассказом Карпенко, Ольга все же заметила, что лицо ее старшего брата постепенно обретает все более задумчивое выражение. Услышав последнее предложение, он покачал головой.
– Прошу извинить меня, – спокойно произнес он, – но Малороссия есть часть России. Посему вам, конечно, надлежит писать по-русски. – Он говорил любезным тоном, но твердо. – А кроме того, – и тут Алексей с пренебрежительным видом пожал плечами, – на малороссийском наречии говорят одни крестьяне.
Наступило молчание. Ольга бросила встревоженный взгляд на Карпенко. И тут Сергей произнес:
– Как грубо!
Ольга затрепетала. Неужели сейчас начнется ссора, которой она так боялась?
Маленький казак взглянул на ее лицо и тотчас же все понял.
– Несомненно, украинский – язык крестьян, – с готовностью согласился он, – но потому-то мне и кажется, что он столь подходит для описания сельской жизни.
Однако если он думал, что спас положение, то рано радовался.
